Книга Твой ребёнок будет моим, страница 41 – Анастасия Рояльская

— Гражданин Ефремов, вернитесь в периметр изоляции! — Сорокин подает знак бойцам, спецназовцы мгновенно перекрывают подножие лестницы стволами автоматов.

— Катя, молчи, я утрою выплаты! — срывается муж на поросячий визг, хватаясь пальцами за балясины. — Слышишь?! Я переведу тебе дом в Заречье!

— Нечего переводить, Андрей Сергеевич, — вмешивается Анна Романовна, поднимая планшет с подтверждением банковских траншей. — Все кипрские активы и трастовые счета закрыты час назад. Вы банкрот.

Андрей оседает на ступени, роняя подбородок на грудь.

Поворачиваюсь к Кате.

— Говори всё, Катя. Сейчас. Иначе пойдешь по делу соучастницей похищения несовершеннолетнего.

Сестра плюхается на бархатный стул у накрытого чайного столика, всхлипывая и вытирая нос рукавом куртки:

— Десять лет назад ты рожала двойню, Вера.

Воздух в гостиной вымораживает до дна. Опираюсь ладонью о край стола, пальцы немеют.

— Двойню?..

— Да, — кивает Катя, шмыгая носом. — Два мальчика-близнеца. Первый пошел ножками, сильный, горластый — Мишка. А второй застрял плечиками в родовых путях, задохнулся, почти не дышал. Врачи его еле откачали, положили под аппарат искусственного дыхания. Главврач сказал Андрею: мальчик останется тяжелым инвалидом на всю жизнь, мозг пострадал от гипоксии.

— И Андрей?.. — шепчу я, чувствуя, как внутри живота поднимается раскаленная волна тошноты.

— Андрей струсил! — Катя тычет пальцем в сторону лестницы, где скулит муж. — Сказал: «Вере нельзя показывать урода, она сломается, а мне нужен здоровый наследник для холдинга». Он сунул главврачу тридцать тысяч зеленых за липовую справку о мертворождении второго плода. Тело велел списать в утиль!

— Но ты забрала его?

— Я пожалела кроху! — воет сестра в голос. — Я как раз потеряла своего на шестом месяце от пьющего мужа, грудь молоком заливалась! Я подкупила санитарку морга, забрала живого Павлика в одеяле и увезла в Заречье! А потом явилась к Андрею в офис и сказала: либо ты платишь мне пожизненную ренту на его реабилитацию, либо я иду к Вере и кладу больного близнеца ей на рабочий стол!

— И он платил, — произносит следователь Сорокин, фиксируя показания в блокноте. — Десять лет подряд.

— Платил! Двести тысяч в месяц! — Катя поднимает заплаканное лицо. — Я выходила Павлика, Верочка! Врачи врали про мозг! Он ходит! Он читает книги! Он вылитый твой Мишка, только худее и прихрамывает на левую ножку! Ему операцию в Германии делать надо, связки подрезать, а Андрей позавчера заблокировал транш! Сказал, денег больше нет, отдавай парня в казенный интернат для калек!

Медленно поднимаю взгляд на лестницу.

Андрей сидит, сжавшись в комок, прижимая ладони к ушам.

— Ты украл у меня сына, — роняю слова в абсолютной, мертвой тишине зала. — Спрятал моего ребенка в деревне, объявив его мертвым.

— Вера... я хотел защитить наш статус... — хрипит он сквозь пальцы. — Больной ребенок разрушил бы образ безупречной семьи... инвесторы отвернулись бы...

— Ты продал родную кровь за фасад благополучия, — мой голос звучит как приговор военного трибунала. — Сорокин, уводите его.

— Куда?! — вскидывается Андрей, пытаясь встать, но спецназовцы жестко заламывают ему локти за спину, щелкая стальными браслетами поверх тонких запястий. — Вера, ты не можешь так поступить! Я твой муж!