Книга Твой ребёнок будет моим, страница 44 – Анастасия Рояльская

Павлик останавливается напротив него в двух шагах, слегка подтягивая больную левую ногу.

Два одинаковых лица. Тот же русый вихр темных волос. Та же темная родинка над изломом левой брови. Тот же колючий, внимательный серо-зеленый взгляд.

— Ты... кто? — шепчет Миша пересохшими губами.

— Я твой брат, — спокойно отвечает Павлик, поправляя круглую роговую оправу на переносице. — Меня зовут Павлик.

Мать вскрикивает, прижимая ладонь к иссохшим губам, сползая по косяку двери:

— Господи Иисусе... Вера... Откуда он?.. Андрей же говорил... Андрюша клялся мне десять лет назад, второй мальчик родился мертвым от асфиксии в пуповине!

— Твой драгоценный зять Андрюша продал твоего внука деревенской сиделке за тридцать тысяч долларов, мама! — мой голос звенит ледяным презрением. — Чтобы сохранить статус идеальной семьи перед инвесторами своего холдинга!

— Он не мог... — плачет мать, комкая платок. — Он же в церковь ходил... свечи ставил за упокой младенца...

— Он ходил в банк, мама, и переводил деньги на содержание калеки в сарае! — подхожу к сыновьям, опуская руки на их плечи. — Миша, отведи брата на второй этаж. Покажи ему свою комнату, книги, доску. Теперь вы всегда будете вместе.

Миша молча протягивает руку, обхватывая тонкие пальцы Павлика своими пальцами.

— Идем, — произносит десятилетний первенец с взрослой, недетской серьезностью. — Я покажу тебе этюд Капабланки. Я как раз не мог найти правильный ход ладьей.

Они поднимаются по дубовой лестнице нога в ногу. Скрип ступеней звучит как самая прекрасная музыка искупления.

Остаюсь стоять в пустой гостиной. Ноги подкашиваются. Сажусь на диван, тяжело дыша.

Мать подходит на цыпочках, протягивая мне дымящуюся фарфоровую чашку с чабрецом и лимоном:

— Выпей, дочка. Ты зеленая вся. Тебе через месяц рожать.

— Оставь меня, мама.

— Вера, ты несешь этот крест одна, — тихо шепчет старуха, опускаясь на колени рядом с диваном. — Точно как я сорок лет назад... Твой отец гулял, врал, таскал в дом грязь... Я терпела ради вашего сытого куска хлеба... А ты разрушила дом Лены десять лет назад ради этого чудовища Андрея...

— Я не разрушала ее дом, мама! — обрываю жестко, глядя в ее заплаканные выцветшие глаза.

— Разрушила, Верочка. Ты знала, она носит его семя. Ты знала про ее больные яичники. Ты пошла к ней в больницу и сказала: «Ребенок тебя не удержит, он выбрал меня». Помнишь эти слова?

Пальцы замирают на горячем фарфоре чашки.

Помню. Каждую букву. Каждый вздох холодного кафельного коридора городской гинекологии десять лет назад. Бледное лицо рыжей девчонки на мятой казенной простыне. Ее слезы. Ее немой крик отчаяния.

— Я боролась за своего мужчину, — роняю глухо, глядя в темноту за окном.

— Ты боролась за гордыню, Вера. И расплатилась за нее десятью годами слепоты, украденным ребенком и пустой постелью. Зло всегда возвращается тому, бросил первый камень.

— Хватит проповедей, мама! Уходи к себе.

Мать поднимается, тяжело вздыхает и скрывается в коридоре гостевого крыла.

Остаюсь одна. Тишина загородного дома давит на уши.

Достаю из сумочки свой личный бумажный дневник в сафьяновой обложке — тот самый блокнот, прячу от чужих глаз все эти годы. Листаю страницы назад. Десять лет.

Запись за ноябрь того проклятого года: «Лена потеряла плод на двенадцатой неделе. Андрей остался со мной. Врачи говорят, шансов забеременеть у нее больше нет. Я победила. Но почему по ночам мне снится запах формалина и детский плач за закрытой дверью?»