Книга Твой ребёнок будет моим, страница 49 – Анастасия Рояльская

Выхожу на улицу через служебный пандус морга.

Холодный осенний ветер бьет по открытой шее, обжигая багровый след от удавки. Сажусь в старый служебный седан, оставленный на стоянке. Руки на руле ходуном ходят.

Куда ехать?

К Вере?

Она не пустит меня на порог реанимации. Анна Романовна выставила тройной кордон частной охраны у дверей родильного блока. Для Веры я труп, предатель, продавший родного сына за тридцать тысяч долларов.

К Лене?

Владивосток. Край земли. Семьдесят миллионов рублей. Спокойная сытая старость без судебных приставов и камер изолятора. Она зовет меня. Она готова принять разбитого, сломленного пса обратно на коврик.

Но цена — мой новорожденный сын. Сын, выношенный в теле Веры.

Завожу мотор. Машина выкатывается со двора больницы на мокрый Кутузовский проспект.

Дворники скребут по лобовому стеклу, размазывая серую кашу мокрого снега. Стрелка бензобака на нуле. В кошельке три мятые тысячные купюры.

В кармане вибрирует телефон. Входящий звонок: контакт «Дом».

Нажимаю громкую связь на панели приборов:

— Алло?.. — сиплю сквозь спазм.

— Папа? — раздается из динамиков чистый, звонкий голос Миши.

Сердце делает глухой толчок в горло.

— Миша... сынок... ты дома?

— Мы с Павликом сидим на кухне, — мальчик говорит спокойно, без единой детской слезы. — Бабушка плачет в спальне. Нам позвонила тетя Анна из больницы. Сказала, маму увезли на операцию.

— Миша, мама сильная, врачи спасут ее...

— Папа, а ты где? — перебивает сын. — Тетя Анна сказала, тебя выпустили из тюрьмы. Ты приедешь домой?

Сжимаю обод руля до судороги в предплечьях. В зеркале заднего вида отражаются мои ввалившиеся, воспаленные глаза старика.

— Я... я пока не могу приехать, Миш, — выдавливаю с трудом. — У меня дела в офисе...

— Ты врешь, — тихо говорит десятилетний сын. — Павлик говорит, ты боишься смотреть нам в глаза. Потому что ты продал его десять лет назад.

Воздух в салоне замерзает. Слезы бессилия выжигают веки.

— Миша, послушай меня...

— Не надо, папа, — голос мальчика становится холодным, точно копируя интонации Веры. — Мы с Павликом расставили шахматы. Мы больше не ждем тебя. Береги себя.

Щелчок отбоя.

В трубке воцаряется глухая, мертвая тишина.

Они вычеркнули меня. Мои сыновья. Моя плоть. Они объединились против меня, оставив за бортом семейного корабля.

Педаль газа уходит в пол. Машина ревет, набирая скорость на пустынной эстакаде.

Указатель над дорогой: прямо — аэропорт Шереметьево, направо — съезд к городской клинической больнице номер два.

Рука тянется к бардачку. В глубине пластиковой ниши лежит запечатанная бутылка шотландского виски, забытая с прошлой осени. Срываю зубами металлическую пробку. Горький спирт обжигает разодранные связки. Дыхание перехватывает огнем.

Шереметьево или больница?

Лена или Вера?

Деньги или расплата?

Поворачиваю руль вправо, срезая разделительную полосу к больничному съезду. Машину заносит на ледяной каше, задние колеса бьются о бордюрный камень. Выравниваю седан, паркуясь прямо на тротуаре перед центральным входом хирургического корпуса.

Выскакиваю под мокрый снег. Бегу по гранитным ступеням вверх, распихивая локтями санитаров.

— Мужчина, куда вы без бахил?! — визжит гардеробщица.

— Где Ефремова?! — ору во все горло, вваливаясь в коридор родильного блока.