Книга Твой ребёнок будет моим, страница 71 – Анастасия Рояльская

— Миша, почему ты не в кровати? — мой голос звенит напряженной тишиной.

— Мы с Павликом и Лукасом расставили доску на троих, — мальчик делает шаг по паркету, поправляя съехавшие очки в титановой оправе. — Внизу на кухне бабушка варит лимонную воду. Приехал капитан Сорокин. Говорит, папу увезли в одиночную камеру централа.

— Папа больше не вернется в этот дом, сынок.

— Знаю, — кивает десятилетний первенец, глядя мне прямо в переносицу колючим, взрослым взглядом. — Лукас показал нам швейцарскую запись. Дедушка перед смертью сказал ему: «Береги маму, она выстроила крепость из гранита, но внутри этой крепости гуляет сквозняк».

В коридоре раздается размеренный скрип кожаных туфель. На пороге появляется Анна Романовна, держа под мышкой объемистую кожаную папку с золотым тиснением:

— Вера Николаевна, следователь закрыл протокол очной ставки. Андрей подписал все отказы.

— Выпроводите детей в детскую, Анна, — поднимаюсь из-за стола, убирая депешу во внутренний ящик сейфа. — Закройте створку на ключ.

— Миша, спускайся к братьям, — мягко командует адвокат, затворяя дверь за мальчиком.

Щелчок замка отсекает звуки детских голосов.

Адвокат опускается в кожаное кресло напротив меня, раскрывая гербовые акты:

— Судебное решение вступило в законную силу полчаса назад. Брак с гражданином Ефремовым расторгнут.

— Имущество?

— Девелоперский филиал перешел под прямое управление вашего семейного траста. Все счета Андрея арестованы в счет возмещения ущерба по взяткам. Он признан банкротом.

— А дети?

— Фамилия Ефремов аннулирована в загсе. Михаил, Павел, Лукас, Лев и Петр официально зарегистрированы под вашей девичьей фамилией — Захаровы. Графа «Отец» пуста. Вы единственный опекун пятерых мальчиков.

— Что с Леной Вороновой?

— Воронова переведена в закрытый стационар психоневрологического профиля при управлении исполнения наказаний. Мировое соглашение подписано прокурором. Уголовный срок заменен принудительным наблюдением на восемнадцать месяцев. Она не имеет права приближаться к вашей семье ближе пятисот метров пожизненно.

— Она просила увидеть Льва?

— Просила передать вам вот это, — Анна вынимает из бокового кармана шелковый сверток, перевязанный тонкой зеленой лентой.

Разворачиваю ткань.

Тот самый палантин из жатого пыльно-зеленого шелка с ручной бахромой. Первый вестник измены, найденный в багажнике внедорожника в тот сырой пятничный вечер.

Внутри свертка лежит маленькая серебряная цепочка с крошечным крестиком. На потемневшем металле выцарапана короткая записка карандашом: «Надень Льву на крестины. Он носит твои глаза, но моя боль дала ему жизнь. Мы квиты, Вера».

Сжимаю шелк в кулаке. Горло перехватывает спазмом.

— Вы оставите эту вещь? — тихо спрашивает Анна, наблюдая за моими пальцами.

— Оставлю. Это напоминание о цене моей гордыни.

— Машина подана, Вера Николаевна. Регистрационная палата ждет вашу подпись на документах траста.

— Поезжайте одна, Анна. Заверьте электронной доверенностью. Я остаюсь дома.

Юрист молча собирает папки, встает, почтительно наклоняет голову и выходит из кабинета.

Шаги стихают на лестнице.

Подхожу к ростовому зеркалу в старинной дубовой раме между книжными стеллажами.

Смотрю на свое отражение.

Высокая. Прямая осанка. Темные волосы собраны в строгий узел. Серо-зеленые глаза горят холодным, пережившим бурю спокойствием. На пальце больше нет золотого кольца. Под тонкой тканью кашемирового платья ноет заживающий рубец от скальпеля.