Книга Лапки прочь, ваше величество!, страница 19 – Алимран Абдинов

— Так точно, ваша светлость.

...Момент на балконе, увы, был безнадёжно упущен: в зале начался фейерверк политесов, меня растаскивали на десять сторон. В какой-то момент, спасаясь от маркизы с вопросом о несварении у её ручной выхухоли, я нырнула в боковую галерею — полутёмную, прохладную, уставленную старыми доспехами.

И услышала голоса.

Говорили за поворотом, тихо, — и я бы прошла мимо, если бы не узнала первый голос. Мягкий, добрый, с извиняющимися интонациями. Магистр Северин.

— ...терпение, друг мой, терпение. Осталось недолго.

Второй голос — глухой, из-под капюшона, я осторожно выглянула из-за доспеха и увидела только серый силуэт:

— Она копает. Зверинец, журналы. Она нашла крыло.

— Она умна, — согласился Северин, и в его голосе была искренняя, тёплая печаль. — Умна, добра и совершенно не на своём месте, бедное дитя. Тем важнее не суетиться. Кормить чаще. Удвойте. Птица должна дойти до нижнего предела к сроку.

— К какому сроку?

— К Чёрному полудню, друг мой. Всё должно завершиться в Чёрный полдень. Такой случай выпадает раз в столетие, и это, если угодно, знак: само небо за нас. Тихое, тёмное небо.

Шаги. Я вжалась за доспех, сердце грохотало, кажется, на весь дворец. Мимо проплыла серая тень капюшона — и, чуть погодя, в другую сторону, сутулая фигура в сером сюртуке. У поворота Северин приостановился, снял пенсне, протёр — обычным, стареньким, домашним жестом — и исчез в бальном сиянии.

Я стояла за доспехом и дышала. Паника снижает выживаемость на двенадцать процентов. Вдох. Выдох.

Чёрный полдень. Где-то я это уже слышала — сегодня, недавно... Точно: Теодор. Архимаг за ужином хвастался, что грядёт великое солнечное затмение, «Чёрный полдень, какого не видели сто лет», и что он рассчитал его до секунды и напишет об этом трактат.

Я нашла Теодора у стола с закусками.

— Архимаг, простите невежду. Ваше затмение. Когда точно?

— О, дитя моё, это будет грандиозно! — Теодор просиял. — Через двадцать два дня, в самый полдень! Диск скроется полностью, звёзды выступят средь бела дня! Тьма на четыреста девять секунд!

Двадцать два дня.

Я поблагодарила, взяла с подноса бокал и выпила залпом, глядя через зал туда, где в толпе мягко улыбался, беседуя с епископом, тихий добрый человек в пенсне, который только что назначил дату смерти моего пациента.

Двадцать два дня, магистр. Что ж. Посмотрим, кто из нас лучше умеет работать по расписанию.

— Северин, — повторил Адриан.

Мы сидели в моей оранжерее за полночь: он, я и Пельмень на столе между нами, в кои-то веки не жующий. Я пересказала подслушанное слово в слово — дважды.

— Магистр Северин, — сказал Адриан в третий раз, и по его лицу было не понять, удивлён он или нет. — Сорок лет при архиве. Учил грамоте половину двора, включая, между прочим, меня. Тишайший человек королевства.

— Ты мне не веришь.

— Я? — Он поднял на меня глаза и, кажется, искренне не понял вопроса. — Василиса. Если ты скажешь, что феникса пьёт лично мэтр Багль через соломинку, я поверю тебе, а не Баглю. Мне не нужны доказательства, чтобы верить тебе. — Он помолчал. — Они нужны суду. В этом вся беда. У нас: подслушанный разговор без свидетелей, ночные травки у вольеров и чутьё. Северина двор знает сорок лет, тебя — сорок дней. Обвинишь его сейчас — и в лучшем случае тебя поднимут на смех. В худшем — он поймёт, что раскрыт, заляжет, а тварей у гнезда переставит кормить кто-то другой, кого мы не знаем. Нет. — Он побарабанил пальцами по столу — я уже знала этот жест: герцог раскладывал в голове карту боя. — Раскрытого врага не пугают. За раскрытым врагом ходят. Он сам приведёт нас — к гнезду, к сообщникам, к способу. А мы подготовим встречу.