Книга Сага о Вечных, страница 90 – Лизавета Мягчило

У него был выбор – наблюдать, как расправятся с семьей, с его любимым потомком. Или вернуться. Отринуть человеческое. Вспомнить, кто он такой и где его место. Один был безжалостен, обещая ему суровую расправу тихим уверенным голосом. Боги не спускаются к людям, не живут среди них, не забывают о своем начале. Локи сделал слишком много ошибок за свою вечную жизнь. И теперь вновь нужно напомнить, кто именно должен их исправлять. И он ушел. Ушел, пока Ловиз прижимала к себе давящегося слезами шестилетнего сына. Он так извивался, так выворачивался, протягивая к Локи ладони, что тот с ужасом понимал: Ловиз не удержит. «Отец мой… отец, как без тебя, я молю, не уходи!» Он заставил себя. Тянул за глотку к двери, задыхался, не позволяя себе обернуться. И рассыпался на части, когда, прикрыв глаза, сказал сухое: «Вы мне никогда не были нужны. Я наигрался в человека».

А затем он хрипел и давился собственным ядом, сворачиваясь в узел у корней вековой сосны.

Так для чего он вернулся теперь? Хотел взглянуть на то, каким выросло его дитя, насколько сильно возмужало? Да. Ульв вырос. Ульв возмужал. Но его отчаяние, его боль глушила, сын переплел ее с обидой и яростью, пытался выдавить из себя ненависть. И не ненавидел. Локи знал. Их любовь нерушима, ей нет преград – человеческое ли, божественное. И потому он остановился. Позволил очередному удару достигнуть груди, позволил ребенку все выплеснуть. А затем, когда он стоял на коленях, опустив к земле голову, его обняли сбитые руки сына, испачканные в крови обоих.

«Отец, не могу так. Прости. Простипростипрости…»

Он все бы отдал, чтобы остаться. Отринуть свое естество и стать человеком.

У Бивреста пламя опаляло кожу, съеживало волосы. Слишком разъяренный и голодный мост требовал наказания. Желал забрать то, что считал своим по праву, желал не пропустить. А Локи было глубоко плевать на его жажду и стремления. Пусть катится.

До центра моста он не бежал – летел. Чтобы врезаться в тело сына так, что выбило дух, почти снесло Ульва.

Сколько времени нужно проклятому огню, чтобы утихнуть? Разглядеть на своем пути вечное божество, которое ему положено охранять? Из-за клети ребер вырвалось собственное пламя, само естество, вечная, жалкая, такая ничтожная жизнь. И закрыло сына, держащего полуживую деву, черными крыльями. Боль пронзила, вывернула наизнанку и продрала через зубья несуществующих копий. Локи зарычал, опускаясь следом за Ульвом на колени. Прижимая голову сына к груди, смыкая вокруг него черные клубы, пожираемые алым. Обнимая так, как должен был обнимать всю жизнь. Желая сберечь то, что от них осталось. И он терпел, слыша, как в собственной глотке кровавым месивом булькает крик, чувствуя каждым куском плоти, как жадный огонь пытается достать Ульва, облизывает, вгрызается в крылья. Прижимаясь лбом к рыжему затылку своего сокровища, ощущая, как на глаза накатываются и тут же начинают кипеть злые слезы. Он не мог отступить. Иначе Ульв бы сгорел.

– Ты каждый раз возвращаешься, чтобы сделать мне больнее?

Улыбка стерлась. Мгновение назад абсолютно счастливый после встречи со своей девой, четырнадцатилетний Ульв окаменел. Глаза стали холодными, злыми. А Локи снова чувствовал боль.

Его гордость, его потомок. Он сумел почуять отца даже в густой кроне исполинского дуба. Вскинул вверх безразличное лицо. И Локи трусливо понадеялся, что сын забылся. Перестал чувствовать. Оставил внутри лишь равнодушие.