Книга Новые детективные истории эпохи Мэйдзи, страница 142 – Анго Сакагути

Шкатулка играла «Старое доброе время»^[118]. Сама по себе вещица не являлась произведением искусства: на Западе подобные шкатулки были традиционным предметом быта, вроде табакерки или коробки для сладостей.

— Хм?.. – Синдзюро, заводя музыкальную шкатулку, издал едва слышный возглас и принялся вдумчиво что-то разглядывать. – Любопытно… не использовал ли больной эту шкатулку не как табакерку или коробку для сладостей, а как чернильницу? Внутри остались темные следы. Хотя сейчас нет ни кистей, ни самой чернильницы… А вот на столе стоит настоящая, добротная чернильница. Значит, в обычные дни больной порой все же писал письма. Похоже, совсем недавно – вчера или позавчера, ведь чернила еще не успели высохнуть.

На столе лежали вещи, которыми больной часто пользовался: будильник, подсвечник, самовар. Все это представляло собой редкие предметы искусства, но рядом с древними первоклассными сокровищами, расставленными вокруг, современные вещи казались лишенными таинственного ореола. Этот ореол рождается временем. Взять хоть камфорное дерево: только взгляни на то, которому две тысячи лет, – в его старости чувствуется нечто демоническое, что юности несвойственно.

В этот момент к Синдзюро обратился Кавада:

— Больной пользовался чернильницей вчера утром, около половины девятого. Он писал мне письмо. Просил снять пятьдесят тысяч и передать господину Дайго. Разумеется, я исполнил просьбу. Стало быть, вчера около половины десятого ему предстояло получить в этой комнате данную сумму.

— Вот как? – отозвался Синдзюро. – Значит, в половине девятого он еще был жив и тогда же наверняка растер свежие чернила.

Поначалу Синдзюро сосредоточился на чернилах. Но, заметив серьезное лицо Кавады, детектив понял, что тот хочет сообщить нечто важное. Тогда он уточнил:

— Значит, больному было крайне важно распорядиться этими пятьюдесятью тысячами. Это, конечно, ясно… но, может, вы знаете, что за особая нужда стояла за этим?

— Я всего лишь банкир, – ответил Кавада. – Просто снял пятьдесят тысяч, как он просил. Подробности, думаю, знает брат покойного, Дайго, который и пришел в банк вместо Дзэнсаку. В сущности, будь то тридцать или сто тысяч – я бы не приметил ничего особенного. Но эти пятьдесят… Тут чувствуется нечто зловонное, словно смрад гноя, исходящий от его собственных язв.

— Что вы имеете в виду?

— Господин Юки, вы недавно вернулись из-за границы, потому, возможно, не слышали… Года четыре или пять назад произошло одно событие. Вам знакомо дело Иссики Матароку?

— К несчастью, в то время я находился за границей.

Иссики Матароку был мелким служащим в управе одной деревеньки в префектуре Гумма. До того, как устроиться на это тихое место, он занимался торговлей, разъезжая по всей Японии, даже добрался до Китая, где вел беспутную, почти разбойничью жизнь – настоящий сорвиголова с буйным нравом.

И вот, когда он уже служил при управе, один из крестьян, расчищая склон под поле, раскопал необычный курган. Гумма знаменита множеством курганов – и по числу, и по габаритам, пожалуй, ей нет равных во всем восточном крае^[119]. Этот курган не отличался размером, но внутри оказалась каменная гробница без привычного бокового входа, накрытая тяжелыми плитами по три татами каждая. Их было пять или шесть, и, чтобы войти, требовалось поднять хотя бы самую маленькую.