Книга Шар судеб, страница 425 – Вера Камша

— Что, дочь моя? – Олларианец умело пристроил своего мерина рядом с рысаком. – Вижу, алчет душа твоя, только чего? Касеры или ссоры?

— Одуванчиков! – огрызнулась принцесса. Бонифаций почесал нос.

— Сын мой, – весело велел он камеристу, – набери-ка нам одуванчиков. Если лысые, то им не в укор, ибо исполнили они предназначение свое, а нам сие только предстоит.

Матильда сжала хлыст. Епископ заржал. Выглядел он в точности как Бочка, стань тот олларианцем, о чем Матильда и сказала. Аспид довольно кивнул.

— Злись, дочь моя, – разрешил он, – сколь душе твоей заблудшей угодно. Злость сия есть дело благое и для тебя полезное, а мне она – что хряку дробина. Не пробьет, но почешет.

Принцесса не ответила – олларианец в ответах не нуждался. Хотел вещать и вещал, размахивая похожим на огурец пальцем. Можно было не смотреть, не слушать не выходило.

— Есть злоба и злоба, – наставлял епископ. – Та, что под корягой сидит да прохожих за пятки кусает, – от Врага. И надобно ту корягу отвалить и башку, ядом исходящую, каблуком кованым расплющить. А есть злоба, что из-под коряги гонит да на гору лезть велит, падать, обдираться, но лезть. Эта злоба – от Создателя. Лежащие да стенающие неугодны Ему, злость и обиды для них что кнут да шпоры для коня застоявшегося. Мрут души от лежания, от стенаний же и жалости к себе протухают. Смраду от них, точно от паралитика, что под себя ходит. Создателю то нюхать невместно, а Врагу в его болоте радость: дескать, не токмо у меня смердит, но и до Создателя долетает. Уразумела?

Достойного ответа не было, разве что вытянуть надоеду хлыстом, но Матильда это уже пробовала на третий или четвертый день пути. Жирная туша оказалась на редкость увертливой, а самой Матильде пришлось выслушать проповедь о тех, кто замахивается, а ударить толком не может. Этого хватило. Женщина перестала отвечать, если речь не шла о делах уж совсем житейских. Она просто ехала вперед, равнодушно глядя на варастийские просторы. Не болтайся рядом Бонифаций, Матильда вряд ли стала бы общительней. Не то было настроение, чтобы трепаться с молоденькими офицерами из конвоя…

— А вот и Ежанка. Приют кратковременный воинов благочестивых! – Кабан сменил назидательный тон на человеческий. – Скоро отряхнем мы прах дорожный с ног наших и утолим голод и жажду.

Булькнуло. «Скоро» для епископа равнялось «немедленно». Алатка переложила поводья в левую руку и привстала в стременах, рассматривая с небольшого холма многочисленные дома, среди которых виднелись и каменные, полукольцом охватывавшие небольшой форт.

Ежанка, служившая сейчас базой для армии Дьегаррона, два года назад была пограничной заставой, разгромленной и сожженной в самом начале бирисских набегов. Последующие события сказались на развалинах и пепелищах самым благим образом. Заставу, само собой, восстановили, но этим дело не ограничилось. Принцесса разглядывала не успевшие потемнеть крыши и запруженные повозками и фурами – это было видно даже издали – улочки.

— Скоро сие скопище отправится творить богоугодные дела, – обрадовал Бонифаций. – Возрадуются праведные, и содрогнутся нечестивые. А вот и гонцы наши.

Навстречу кавалькаде вверх по склону поднимался адуанский теньент, утром отправленный к маршалу предупреждать о гостях. Пару адуану составлял всадник на хорошо знакомом Матильде сером мориске. Хавьер Торрихо. Значит, Дьегаррон в Ежанке.