Книга Шар судеб, страница 482 – Вера Камша

Последняя пряжка застегнулась с трудом, она и раньше упрямилась. В распахнутую дверь конюшни ломилось солнце, радостное, как скачущие по двору воробьи.

— Монсеньор, – подал голос гвардеец, – сейчас на улицах людно.

— Не бойтесь, я никого не убью.

Дома еще ничего не знали. Слуги распахивали ворота, принимали Сону, спрашивали, что подавать к ужину. Дикон не знал, как скоро за ним примчатся чесночники, но времени было в обрез. Будничным тоном юноша велел переседлать мориску и так же спокойно и ровно спросил о Штанцлере. Бывший кансилльер не появлялся. Этот долг все равно придется отдавать, но раз сейчас это невозможно, займемся другим. Юноша поднялся в кабинет. Следовало сжечь важные бумаги, но важных бумаг после устроенного временщиками обыска не осталось, а тратить время на неважные было непозволительной роскошью. Дикон отпустил камердинера и принялся наполнять кошели золотом и ценностями. Давно не напоминавшее о себе плечо разнылось, это было некстати, но и только. Ричард сменил рубашку и сапоги, надел под темный дорожный камзол морисскую кольчугу и снял со стены украшенный карасами кинжал. Юноша уже носил его вместо отцовского, пока тот согласно договору лежал в церкви. Теперь меченный вепрем клинок остался в груди королевы. Дик не стал его вырывать, и вовсе не потому, что брызнувшая кровь выдала бы его первому же стражнику…

— Эмиас.

— Да, монсеньор.

— Я принял решение. Немедленно уберите икону Октавии и уничтожьте. Все остальное пусть остается как есть.

— Да, монсеньор.

— Я сказал – немедленно.

— Прикажете заказать замену?

— Что? Да… Пусть будут… святой Алан и святая Мирабелла.

— Монсеньор, под парные иконы придется переделывать весь иконостас.

— Проклятие, пусть их нарисуют на одной!

— Если мне будет позволено заметить…

— Не будет.

Последнее, что он сделает здесь, – это избавится от лживой шлюхи, корчащей из себя святую. Таким нельзя молиться, но при виде таких не молиться невозможно. Значит, икона сгорит. Среди нынешних мазил никто не сможет ее повторить, пусть до посинения малюют опущенные глаза и сложенные на груди руки, они никого не сведут с ума, не заставят поклоняться подлости, не принудят именем этой подлости забыть о Чести. Наваждение должно сгореть, ну а все остальное… Ричард глянул во двор, потом на часы. Сону еще не привели. Что ж, потратим оставшиеся минуты на письма, то есть на записки, их и нужно-то всего две.

«Робер!»… Нет, не так. «Герцог Эпинэ, я сделал то, чего требовали обстоятельства и Честь Скал. Отныне наши пути расходятся. Я покидаю Кабитэлу, так как мой сюзерен мертв, а никто другой судить Повелителя Скал не вправе. Моя дорога останется дорогой Чести, я желаю тебе удачи»… нет, «я желаю Вам покоя и здоровья, но лучше нам в этой жизни не встречаться. Ричард, сын Эгмонта».

Спрут, уходя, накорябал триолеты, но у него была целая ночь, а не несколько минут, к тому же писать стихи надо либо лучше Веннена, либо никак. Со второй запиской было совсем просто: Ричард благодарил полковника Блора за службу, оставлял ему все, что есть ценного в доме, и просил отслужить молебен в память герцогини Мирабеллы и ее дочерей. Песок прикрыл написанное волной забвения. Со двора донесся шум – переседланная мориска стояла у крыльца. Пора.

Прощаясь, Дикон окинул взглядом золотистый от солнца и алатского шелка кабинет. Прощай, дом, в котором было место всему – горю, радости, страху, удивлению и снова горю… Уходить в никуда страшно, но инголсы и карвали Окделла судить не будут! Запечатанные письма легли под бронзового вепря. Зверь гордо отвернулся от бросающего его хозяина, и Дикон не выдержал, сунул тяжелую фигурку в одну из сумок, а письма придавил подсвечником. Герой Дидериха оставил бы за собой пожирающее прошлое пламя, но написать об этом проще, чем сделать.