Книга Киборги Нотариуса, страница 84 – Брендон Сандерсон

Понимаете ли, выбор в пользу Дролин был глубоко неправильным. Отдавая линзы переводчика, я, может, и спас бы эту единственную жизнь, но какой страшной ценой! Библиотекари тут же получили бы доступ ко всем познаниям инкарнатов. Да, Дролин выжила бы, но скольких обрекла бы на гибель война, развязанная против Свободных Королевств? Имея в своем распоряжении технологии древних, Библиотекари превратились бы в силу, не ведающую препятствий.

Спасение одной жизни обернулось бы приговором для миллионов. Подобная слабость непростительна настоящему вожаку, и, подозреваю, Каз понимал, где истина.

Он помедлил немного, потом спросил:

— Ты действительно хочешь сделать это, племяш?

— Да, – сказал я. В тот момент я не думал ни о будущности Свободных Королевств, ни о прочих глобальных материях. Я знал лишь одно: принимать ответственность за смерть Дролин – еще не хватало!

— Ладно, – сказал Каз. – Я за вами вернусь. Ни о чем не волнуйтесь.

— Удачи, Каз, – сказал я.

И с тем он исчез.

Писатели – особенно творцы жанровой литературы вроде меня, – как ни крути, пишут о людях. Звучит весьма иронично, особенно если учесть, что по большому счету мы ничегошеньки об этих самых людях не знаем.

Ну вот сами подумайте. Почему кто-то становится писателем? Потому что любит людей? Да ну, не смешите. Мы поэтому выбрали себе работу, которая требует сидения с утра до вечера, день за днем, где-нибудь в подвальной комнате, общаясь лишь с бумагой, карандашом да нашими воображаемыми друзьями?

На самом деле писатели терпеть не могут людей. Если вы когда-либо встречали писателя, то наверняка запомнили: публика это в основном неряшливая и неуклюжая. Писатели обитают под лестницами, шипят на всех проходящих… и целыми неделями кряду забывают помыться. А это я еще о тех, кто мало-мальски успешно социализирован…

Я осматривал вертикальные стены нашей темницы. Бастилия сидела на полу, что есть сил изображая долготерпение. Примерно с таким же успехом арбуз мог бы притворяться мячиком для гольфа. (В данном случае, правда, и вполовину не так забавно и убирать потом меньше.)

— Да ладно тебе, Бастилия, – сказал я, поглядывая на нее. – Я же понимаю: тебе муторно ничуть не меньше, чем мне. О чем размышляешь? Прикидываешь, не могу ли я как-нибудь сломать эти стены? Устроить склон, чтобы нам выбраться?

— А по ходу, нас, скорее всего, завалило землей и камнями? – ответила она дерзко. И была права.

— Ну а если мы попробуем выбраться, не применяя мой талант…

— Эти стены гладко отполированы, Смедри, – отрезала она. – Тут даже рыцарю Кристаллии не взобраться.

— Так, а если попробовать упереться одной ногой в одну стену, а другой…

— Не выйдет. Колодец слишком широк.

На этом я замолчал.

— Что молчишь? – спросила она. – Кончились блистательные идеи? Может, предложишь попрыгать? Давай, покажи пример! Сделай десять попыток!

И она отвернулась, глядя куда-то в стену. Потом тяжело вздохнула.

— Бастилия, – сказал я, – ты сама на себя не похожа.

— Да неужели? – огрызнулась она. – А ты очень хорошо знаешь, какая я настоящая, что берешься судить? Мы с тобой сколько знакомы? Месяца два? По ходу которых мы провели вместе аж целых три или четыре дня?

— Да, но… я к тому, что…

— Все кончено, Смедри, – сказала она. – Мы проиграли. Каз, вероятно, уже добрался до центра этой проклятой библиотеки и отдал линзы. А там, глядишь, Килиман захватит в плен еще и его, а моя мать останется ждать смерти.