Книга Ледяная колыбель, страница 122 – Ярослав Заболотников

* * *

— Мать твою, — схватился за борт Рэксволд: подъём в гору стал для него неожиданностью. — Мог бы и предупредить. Я чуть не свалился… — пленённый сумраком взор задержался на укрытом капюшоном затылке. — Хорош уже дуться, Джон. Ну, вспылил немного… Нервы шалят. Столько всего навалилось…

Следопыт уподоблялся морскому утёсу, всем своим видом олицетворяя незыблемость и безмолвие.

— Бесчувственная ты скотина, чёрт тебя дери, я отцом стану… — выдал ассасин приглушённый упрёк.

— Чего?.. — Джон повесил скептический взор на спину Эрминии. Затем скинул капюшон и оглянулся: — Врёшь?

Рэксволд помотал самодовольной ухмылкой:

— Что ни на есть правда… Эрми не против.

Монси Виррей однажды сказал: «Воздух — это валюта. Ею мы расплачиваемся за право быть услышанными. Буквально. Иногда, в силу скверных обстоятельств, грудная казна пустеет. И тогда вместе с меркнущим светом нас посещает многообразие мыслей. Всех, как на подбор, важных и нужных. Но случись так, что беда отступит, а казна восполнится, лишь часть из них облечётся в слова. Они и есть — те самые, остальное — попросту ничто. Учитесь отделять зёрна от плевел до прихода беды: второй шанс выпадет не всем».

Наверное, философ в чём-то прав, раз оба воина, едва не нашедшие смерть в пленительных бёдрах и чёрной шерсти, не стали обсуждать мрачные последствия удушений — с искорками юношеского восторга завели тихий разговор о будущем.

Не миновала приятная новость и Лайлу, которая чутко следила за запахами и звуками окружения. Она удивлённо поглядела на серьёзный профиль Эрминии: неужели Рэксволд всё-таки сумел растопить ледяное сердце? Спрятав улыбку за шарфом, вампирша уставилась вперёд. Однако радость была недолгой. Грядущий конец света. Он полностью перечёркивал надежду на счастье друзей. Возможно, долгожданному чаду даже не суждено родиться — поникший взор сполз на скачущий круп оленя. Чувство вины утащило душу в омут отчаяния, откуда выплыл неоспоримый факт: Лайла не могла уберечь близких от того, что натворила.

Шойсу же редко беспокоили терзания, однако сомнения копились углистыми червями в пепельной яме. Внезапная доброта круглоухих походила на капкан для бдительности. Разрешили сесть у костра. Поделились едой. Ничего не попросили взамен… И вот он едет на причудливой конструкции между бежевой и серой животинами. Последнюю вообще не ясно зачем привязали за спиной: сопение и постоянное бульканье напоминали звуки бесчешуйной шинкисанды, которая возбудилась при виде добычи и расправила полукругом все свои восемь лап. От прыжка такой хищницы и копьё не спасёт. Представив облепленное ядовитыми присосками тело, Шойсу снова оглянулся. Никакой шинкисанды — всё та же заплесневелая серая скотина. Странно, но, за исключением крылатого зверька огнерукой, здесь все животные покрыты плесенью. Иногда чрезмерно колосистой, как у тех белых шустряков. И, скорее всего, заразной. Ещё свежо воспоминание о кальвантийской гнилице, унёсшей тысячи жизней на окраинах грота и частично проредившей столицу. Потому иномирец не понял, зачем ему подсунули окоченевший труп бежевой скотины, такой же, что волочила каждую конструкцию. Уж ни заразой ли задумали ослабить? Чтобы опять пленить. Едва караван тронулся, Шойсу взял копьё и спихнул труп за борт.