Онлайн книга «Любовь не без улик»
|
В этот момент паника накрыла зал новой волной, превращая крики в визги. Запах гари неприятно резанул ноздри, отрезвляя застывшее тело. Пытаясь разглядеть подруг, я сталкивалась с учениками, которые неслись по залу, словно стая испуганных птиц. Моя одежда была в пятнах, волосы растрепаны, сердце колотилось так, что я едва слышала собственные мысли. Но мое состояние было лучше, чем вид некоторых ребят – у кого-то из парней из рассеченной брови по виску скатывалась кровь, у кого-то все волосы измазаны в шоколаде… За шумно распахнувшимися дверями мы заметили учителей, которые вбежали в зал один за другим. Кто-то уже тушил занавеску из огнетушителя, оставляя белую пену на полу. Зал выглядел как место катастрофы: перевернутые стулья, порванные плакаты, еда под ногами, флажки, валяющиеся, как трофеи проигравших. Я встретилась взглядом с Евой, которая все еще улыбалась. И когда в зал вошла Антонина Григорьевна, я поежилась на месте, желая провалиться сквозь землю. — Всем… – медленно сказал она, переведя на нас взгляд с полуразрушенного зала, – придется ответить. Через десять минут Антонина Григорьевна расхаживала перед нами с заложенными за спину руками, медленно, словно конвоир перед опасными преступниками. В ее взгляде не было ни капли жалости, только холодное удовлетворение человека, который наконец-то поймал всех за шкирку. Тонкие губы сжаты в линию, очки сидят чуть ниже, чем обычно, и из-за них она смотрела так, будто уже мысленно составляет список наших грехов на ближайшие десять лет вперед. Мы стояли в ряд. Десять человек. Пять спортсменов и пять театралов. К счастью, невиновных сразу отпустили. Я была рада, что не все ребята из моего кружка попали под раздачу. Граница между театралами и спортсменами ощущалась физически, как невидимая линия фронта. Я чувствовала, как липкая ткань платья неприятно тянет кожу, а от волос пахнет дымом и сладким кремом. Когда я попыталась придать волосам достойный вид, локоть внезапно заныл – кажется, кто-то приложился во время толкотни. Злата рядом нервно теребила рукав испачканного платья. У Евы была размазана помада и осталась ссадина на колене, но выражение лица такое, будто все происходящее ее больше забавляло, чем пугало. Остальные театралы выглядели тоже неважно. Словно мы дрались за торты у входа в кондитерскую. К удовлетворению нашего кружка, спортсмены выглядели не лучше. У одного разбита губа, у другого кровь засохла на костяшках. Егор поправлял светлые волосы, забыв о порванной рубашке. Роман Левин стоял почти в центре своей «команды», с вызовом выпрямив спину, хотя его пиджак был испачкан пеной от огнетушителя, а всегда аккуратно уложенная каштановая челка сейчас торчала в разные стороны, будто он сунул голову в розетку. Антонина Григорьевна остановилась. — Вы, – сказала она негромко, но так, что все десять человек – пять человек из театрального кружка и пять человек из спортивного – мгновенно стихли, кажется, перестав даже дышать, – превратили актовый зал в свалку. – Она обвела нас серьезным взглядом. – Вандализм. Драки. Порча школьного имущества. Ценных достояний российской культуры! Нарушение техники безопасности. И, – она сделала паузу, – пожар. Кто-то сзади тихо выдохнул: — Нам конец… — Виновные установлены, – продолжила директриса. – И наказывать я буду не поодиночке, а всех, кто принимал участие. |