Книга Мама на замену, страница 51 – Варя Нуан

— Потому что вы запирали меня в подполе! — орет Никита, и его голос ломается, переходя в дикий, отчаянный хрип. — На засов запирали, когда я отказывался полоть ваши чертовы грядки! В темноту! С крысами!

Слова падают в тишину как пушечные выстрелы.

Я замираю. Внутри все осыпается мерзлой крошкой. Кровь отливает от висков, оставляя в голове глухой, оглушительный гул.

Медленно перевожу взгляд на мать:

— Что он сказал?

Галина Васильевна даже бровью не ведет. Достает из кармана пальто носовой платок, сморкается:

— Воспитывать надо было. Характер ломать. Ты его избаловал столичными игрушками, а парень гнилой насквозь рос. Посидел в погребе пару часов, сразу шелковым стал.

— Пару часов? — Никита трясется крупной дрожью, вцепившись пальцами в дверной наличник так, побелели суставы. — Ночами! Вы запирали меня на всю ночь, когда отец уезжал на свои гребаные объекты! Я орал там, пока горло кровью не пошло! Звал его! А он присылал тебе бабки на карту и даже трубку не брал!

Поворачиваюсь к сыну. Лицо горит, точно плеснули серной кислотой. Во рту стоит металлический привкус.

— Никита… ты ни разу… ты не говорил мне об этом.

— А ты спрашивал?! — парень подскакивает ко мне, бьет кулаком в плечо. Слабо, бессильно, захлебываясь рыданиями. — Ты приехал через восемь месяцев на новеньком черном внедорожнике! Кинул ей пачку денег на стол, сказал: «Собирайся, щенок, Ольга вернулась из клиники»! Ты спросил, мне жилось там? Ты хоть раз посмотрел мне в глаза?!

— Я… я строил первый жилой комплекс, — язык еле ворочается во рту. Оправдания звучат мерзко, грязно, по-скотски. — Ольга лежала в неврологии с тяжелейшей депрессией. Она пыталась вскрыть вены в ванной, Никита. Я спасал ее жизнь. Я думал, у матери тебе будет лучше на свежем воздухе.

— Ты сдал меня в утиль! — выкрикивает он мне в лицо. — Сдал родной бабке, чтобы не путался под ногами со своими соплями! Вы оба меня предали! Сначала ты сбагрил на восемь месяцев в ад, потом она свалила за океан, теперь ты хочешь подсунуть мне Веру!

— Никита, стой…

— Ненавижу вас всех! Сдохните в этой квартире!

Парень срывается с места, летит в прихожую. Сдергивает с крючка куртку, наступает на пятки кроссовок.

— Никита, вернись! — кидаюсь за ним, но он с силой толкает меня в грудь, выбивая воздух.

Хлопает замок. Входная дверь распахивается настежь. Он вылетает на темную лестничную клетку. Топот подошв по бетонным ступеням уносится вниз, заглушая гул лифтовых тросов.

— Пусть бежит, — холодно роняет мать из холла. — Померзнет часок на ветру, сам приползет жрать просить.

Медленно разворачиваюсь к ней. Кулаки сжимаются с такой силой, в суставах что-то хрустит. Перед глазами стоит красный туман.

— Забирай свой чемодан, мама.

— Ты мать родную выгоняешь на ночь глядя?

— Пошла вон из моего дома, — говорю тихо, раздельно, чеканя каждый слог. — Прямо сейчас. Пока я не спустил тебя с лестницы вслед за твоим саквояжем.

В моих глазах она видит то, заставляет ее заткнуться. Выцветшие зрачки старухи расширяются от животного страха. Она молча подбирает платок, хватает дерматиновую ручку сумки, боком, прижимаясь к стене, выскальзывает за порог.

Дверь закрывается с сухим железным стуком.

Остаюсь один в гулкой, мертвой пустоте прихожей.

Падаю спиной на стену, сползая вниз прямо на холодный паркет. Дышу тяжело, рвано, уперев локти в колени. Восемь месяцев. Я отдал собственного сына зверю. Спрятался за стройками, за больницами Ольги, за миллионными сметами, оставив одиннадцатилетнего пацана в темном погребе под замком. Дно. Абсолютное, черное, выжженное дно. Я сам сломал его хребет своими руками.