Книга Котёнок Котаева, страница 113 – Тиаверра

Ещё неделю назад я бы выбрал одну, договорился о времени и к вечеру вспомнил, за что люблю взрослые отношения без лишних вопросов. Сейчас представляю чужие духи в прихожей, чужие туфли возле Гериных кроссовок — и внутри поднимается такое раздражение, будто эти женщины уже без разрешения полезли в мой шкаф.

Никто не полез. Никто даже не виноват.

Это я каким-то образом успел завести котёнка, потерять котёнка и теперь охраняю от других женщин пустую квартиру.

Выключаю звук и иду в комнату Геры.

Она забрала не всё. На спинке стула висит кардиган. На подоконнике лежит резинка для волос. Из-под кровати торчит один серый носок.

Наклоняюсь, достаю.

Второй нахожу возле шкафа. Третий — между стеной и тумбочкой.

Три одинаковых носка.

Или один котёнок действительно настолько опасен в быту, или где-то в мире сейчас существует четвёртый носок, которому ещё хуже, чем мне.

Раскладываю находки на кровати, фотографирую и открываю переписку с Герой.

«Ты забыла троих».

Смотрю на сообщение.

Стираю.

Это не про носки. И она поймёт.

Я тоже понимаю, поэтому впервые за много лет не знаю, что написать женщине.

Сплю херово. В половине третьего захожу на кухню, открываю холодильник и обнаруживаю, что Гера оставила мне кастрюлю супа. На крышке записка её почерком: «Разогреть. Не только кофе».

Даже уходя, котёнок позаботился, чтобы я не сдох.

Охуенно.

Ем холодным прямо из кастрюли и злюсь на неё, на себя и особенно на то, что суп вкусный.

Утром квартира выглядит ещё пустее. Не потому, что стало светло. Просто ночью можно было делать вид, что Гера на дежурстве.

В девять она пишет:

«Я приеду после смены за оставшимися вещами. Тебе удобно около семи?»

Мне неудобно, что она вообще собирается их забирать.

«Приезжай».

Без котёнка. Без шутки. Без просьбы остаться.

В больнице её вижу дважды. Сначала — через стекло ординаторской. Гера стоит у стола, объясняет что-то пациентке и показывает на снимке, где именно врачи будут смотреть изменения. Спокойная, собранная, с привычно мягким голосом. Будто вчера не сидела у меня на коленях и не уехала через пять минут. А я до сих пор вижу её лицо, стоит закрыть глаза.

Потом встречаемся у лифта.

Она прижимает к груди историю болезни и останавливается в двух шагах. Раньше я бы забрал папку, поправил воротник, провёл костяшками по шее — просто потому, что мог.

Сейчас руки приходится оставить в карманах.

— Доброе утро, Коста Эхсарович.

Эхсарович.

Вот, значит, как выглядит пиздец в официальной форме.

— Доброе, Гера Александровна.

Двери открываются. Она заходит. Я остаюсь снаружи, хотя мне тоже наверх.

— Ты не едешь?

— Передумал.

— Понятно.

Ей нихрена не понятно. Мне тоже.

Двери закрываются между нами.

Остаюсь перед серым металлом и чувствую себя редким долбоёбом. Мог войти, мог встать рядом, мог сказать хоть что-нибудь нормальное. Вместо этого подарил ей пустой лифт и своё охуительное достоинство. Достоинство довольно. Мужчина — не очень.

К семи я успеваю отработать смену, дважды послать маркетинг в пределах трудового законодательства и купить продукты, которые Гера обычно ест. Последнее особенно бесит. Она приехала забрать вещи, а я стою возле холодильника и выбираю йогурт без кусочков фруктов, потому что с кусочками котёнок почему-то не любит. Возле кассы добавляю к покупкам голубую чашку — почти такую же, как та, которую она увезла.