Книга Котёнок Котаева, страница 76 – Тиаверра

Я начинаю смеяться. Тихо, прямо ему в плечо.

Смех после секса кажется вещью, про которую мне раньше никто не рассказал.

Коста целует меня в висок, осторожно выходит и уходит в ванную. Возвращается быстро — уже без презерватива, с влажным полотенцем и стаканом воды. Помогает мне привести себя в порядок так естественно, что я не успеваю смутиться до конца. Потом ложится рядом и притягивает к себе.

Я пью воду, положив голову ему на грудь.

Сердце всё ещё бьётся быстро.

— Значит, я не… — начинаю и останавливаюсь.

Коста гладит ладонью мою спину.

— Не заканчивай эту фразу. И не тащи в мою постель чужой приговор. Его здесь не было. Здесь были мы с тобой. Мне этого достаточно.

В его «достаточно» нет лжи.

Моё тело ещё помнит каждое движение, и впервые мне не хочется смотреть на себя чужими глазами.

Со мной ничего не произошло внезапно. Я не починилась и не стала другой женщиной.

Я просто хотела Косту.

И он услышал.

• • •

Подушка лежит у стены.

Я замечаю её, когда Коста возвращается с кухни с тарелкой нарезанного сыра, поднимаю и расправляю примятый угол.

— Даже не начинай, — предупреждает Коста. — В этой квартире мебель получает от тебя больше уважения, чем мужчина, который, между прочим, только что очень старался.

— Я сказала тебе спасибо.

— Один раз. А подушку ты уже гладишь. Начинаю ревновать к предметам интерьера.

Я укладываю подушку на место и снова забираюсь под покрывало. Коста садится рядом и кормит меня сыром, потому что тарелку почему-то держит у себя.

После близости я ожидала неловкой тишины. Или торопливого сна. Или необходимости доказать, что всё прошло хорошо и я не жалею.

Коста не даёт ни одному ожиданию сбыться.

Он говорит.

О том, что моя кровать скрипит на честном слове. О том, что коробки у стены пора разобрать, иначе однажды он в темноте погибнет под книгами по неврологии. О том, что большой футболке придётся оформить официальный отпуск, потому что свою функцию она окончательно провалила.

Я слушаю, касаюсь пальцами его груди и постепенно понимаю: он тоже остаётся.

Не навсегда.

Сегодня.

Телефон на тумбе подаёт сигнал рабочего чата. На экране успевает появиться: «Коллеги, кто сможет взять пятничную ночь?»

Я автоматически тянусь к аппарату.

— Я могу. У меня в субботу только…

Коста перехватывает телефон раньше.

— Даже не думай.

— Я только отвечу, что могу.

— Нихуя ты сегодня больше не можешь. Если после меня у тебя остались силы на пятничную ночь, значит, я слишком рано остановился. Телефон сюда.

— Но там, возможно, действительно некому…

— Ты даже не знаешь, кого просят заменить.

Смотрю на погасший экран. Он прав. В сообщении нет ни фамилии, ни причины, ни отделения — только привычный призыв к тому, кто первым согласится.

— Я могла бы уточнить.

— Завтра уточнишь. А сегодня, когда ты не можешь, я буду тебя кормить, трахать и не давать тебе делать вид, будто сутки без сна — это нормальный способ провести пятницу.

Я всё равно начинаю объяснять, что дежурства составляются заранее, люди иногда заболевают внезапно, а врач не может просто выключить телефон, если коллегам нужна помощь.

Коста выслушивает до конца. Даже не перебивает. Потом спрашивает, кого именно я собралась подменить.

Я не знаю.

Спрашивает, почему я уже отвечаю за чужую проблему, даже не зная, в чём она.