Книга Опознание, страница 31 – Алексей Градов

Утро следующего дня наступило тяжело, придавленное к крышам Островска свинцовыми тучами и влажным ветром с залива. На часах приборной панели служебного «Форда» светились зеленые цифры: 09:15. Детская музыкальная школа номер два пряталась на самой окраине города, зажатая между глухими серыми коробками панельных пятиэтажек и ржавой эстакадой теплотрассы. Гранин заглушил двигатель, вышел в сырую изморось и толкнул тяжелую входную дверь, обитую потертым коричневым дерматином. Майор сразу окунулся в совершенно иной, изолированный мир. Здесь не пахло порохом, карболкой или въедливой гарью. Воздух первого этажа был пропитан густым, сладковатым запахом старого мебельного лака, въевшейся пыли от тяжелых бархатных портьер на окнах и сырой детской сменной обуви, сваленной в кучу под скамейками гардероба.

Под жесткими подошвами промокших ботинок следователя жалобно и протяжно заскрипели стертые, выкрашенные суриком половицы длинного коридора. Стены, покрытые тусклой масляной краской фисташкового цвета, украшали графические портреты великих композиторов со строгими лицами. Из-за плотно закрытых дверей на Гранина обрушивалась какофония звуков, приглушенная звукоизоляцией. Нестройные гаммы, неуверенно извлекаемые из старых расстроенных фортепиано, переплетались с тоскливым писком скрипки. Эта возвышенная музыка казалась нелепой и чужеродной на фоне того грязного, жестокого портового города за окнами, где в безымянных кюветах горели заживо люди, а миллиардные сметы на гидроизоляцию заливали чужой кровью.

Гранин медленно прошел мимо длинных рядов пустых деревянных стульев и остановился у кабинета номер двенадцать. Табличка на двери гласила: «Класс специального фортепиано». Он не стал сразу браться за холодную латунную ручку, а замер у прямоугольного окна, врезанного в верхнюю часть деревянного полотна, и внимательно заглянул внутрь. Сквозь мутноватое стекло, прорезанное бледным косым лучом холодного северного солнца, пробившегося сквозь тучи, он увидел Елену Липинскую.

Она сидела на жесткой банкетке рядом с маленькой девочкой лет девяти. На Липинской была строгая темно-серая шерстяная юбка и белая блузка из плотного шелка, застегнутая под самое горло. Никакого траура, ни единого намека на вдовство, лишь холодная академическая элегантность. Ее профиль с гладко зачесанными темными волосами казался высеченным из мрамора. Внешне она выглядела абсолютно нетронутой криминальной изнанкой, в которую погрузился ее муж. Тонкие пальцы пианистки мягко, но с непререкаемой уверенностью накрыли ручки ученицы, аккуратно поправляя постановку кисти на желтоватых клавишах. Она что-то терпеливо объясняла, ее губы едва шевелились, отсчитывая ритм.

Майор неотрывно смотрел на эти руки. На эти самые пальцы, которые вчера ранним утром в морге без малейшей дрожи сжимали деформированное золотое кольцо, снятое с обугленной кисти. Женщина, которая пятнадцать лет спала в одной постели с человеком, у которого не было половины безымянного пальца. Она знала об этой травме. Знала, что кольцо натянуто на совершенно другую руку. Знала, что хладнокровно отправляет в могилу неизвестного бедолагу. И сейчас, спустя сутки после этого чудовищного подлога и соучастия в инсценировке, она спокойно сидела в классе и учила ребенка брать сложные аккорды. Эта непробиваемая стена спокойствия вызывала у Гранина глухое раздражение.