Книга Там, где кончается асфальт, страница 67 – Алексей Градов

В следующее мгновение узкое, клаустрофобное пространство между тяжелым сосновым столом и пылающей печью-голландкой превратилось в эпицентр первобытного, абсолютно слепого хаоса. Трое людей сплелись в единый, катающийся по полу клубок из плоти, рвущейся по швам одежды и тяжелых, глухих ударов. Вадим, издав глухой, яростный рык, попытался мощным толчком отшвырнуть от себя бьющегося в истерике парня. Но Кирилл, отчетливо понимая, что путь к отступлению наглухо отрезан, а перед ним находится тот самый безжалостный человек, который только что хладнокровно убивал егеря, перешел в стадию загнанной в угол крысы. Его тонкие, дрожащие пальцы намертво вцепились в расстегнутый воротник камуфляжной куртки Шахова, рванув плотную ткань с такой силой, что пластиковые пуговицы с сухим, резким треском отлетели в разные стороны.

В слепой, ожесточенной, не знающей правил драке они с оглушительным грохотом навалились на раскаленную кирпичную кладку печи. От мощного, сдвигающего удара тел тяжелая, отлитая из чугуна дверца топки, до этого лишь слегка приоткрытая для тяги, с пронзительным, режущим слух металлическим скрежетом распахнулась настежь. В тесную кухню мгновенно, подобно извержению миниатюрного вулкана, выплеснулся обжигающий, невыносимо плотный жар. Целый сноп ярких, багрово-золотистых искр и мелких, раскаленных добела углей брызнул на грязные половицы, зловеще освещая искаженные, перекошенные ненавистью и первобытным страхом лица борющихся на полу мужчин. В пересохшую носоглотку Веры, которая отчаянно пыталась отползти на стертых в кровь четвереньках в относительно безопасную зону под массивный стол, немедленно ударил едкий, до обильных слез щиплющий глаза запах паленой шерсти и плавящейся ткани. Упавший ранее на варочную панель темно-серый шерстяной шарф вспыхнул ровным, густым желтым пламенем, наполняя помещение едким, токсичным дымом, от которого в горле мгновенно образовался болезненный, царапающий ком.

Кирилл, совершенно не в силах справиться с превосходящей физической мощью стокилограммового, закаленного тяжелым трудом водителя, пустил в ход последнее, самое примитивное биологическое оружие. В порыве чистой, неконтролируемой животной агрессии он широко раскрыл рот и с остервенением дикого зверя вцепился зубами в открытое, покрытое синими тюремными татуировками предплечье Вадима, чуть выше запястья. Его челюсти сомкнулись с отвратительным хрустом, безжалостно прокусывая кожу, слой подкожного жира и добираясь до живой, пульсирующей мышцы. В тишине, разрываемой только треском печного пламени, раздался влажный, чавкающий звук рвущейся человеческой плоти. Вадим взвыл — это был не крик боли, а утробный, раскатистый, полный концентрированной ярости рык взбешенного хищника, получившего внезапный, болезненный урон от мелкой, ничтожной добычи.

Его правая рука, толстая, похожая на кузнечную кувалду, мгновенно, подчиняясь вбитым на глубоком мышечном уровне криминальным рефлексам, скользнула вниз, к высокому, грязному голенищу тяжелого зимнего сапога. Одно слитное, неуловимо быстрое, отработанное движение — и в багровых, тревожных отсветах печного огня тускло сверкнуло короткое, широкое лезвие финского ножа Mora, до этого надежно скрытого в кожаных ножнах под штаниной. Вадим не стал тратить драгоценные доли секунды на широкий замах для колющего удара, который в такой непредсказуемой тесноте мог оказаться неточным или соскользнуть. Он перехватил холодное оружие обратным, жестким, мертвым хватом, намертво сжав прорезиненную рукоять, и, используя всю массу своего развернувшегося, мощного корпуса, нанес сокрушительный, короткий удар массивным стальным навершием рукояти прямо в висок вцепившегося в него мертвой хваткой парня.