Книга Вызов на себя, страница 16 – Александр Фрост

— И?

— И я потом три дня разбирал, — сказал Ильчук. — И извинился. И теперь знаю: если я устал, мне нельзя разговаривать до утра.

Марина резала пирог и слушала это спокойно, как слушают семейный разговор, из которого понимают половину и не считают нужным понимать вторую.

— Он у нас теперь такой, — сказала она. — Всё про себя объясняет. Я говорю: Серёж, ну накричал и накричал.

— Нельзя «и накричал», — сказал Ильчук.

Астахов пил чай сорок минут.

Уходя, он в прихожей посмотрел на вешалку.

Четыре крючка. Куртка Марины на первом, дочкина на втором, ветровка на третьем.

На четвёртом, крайнем, висела авоська с прищепками.

Лёд на реке сошёл шестого мая.

Астахов узнал об этом не из новостей, а от Пал Палыча, который позвонил ему в пятницу вечером — просто так, узнать, как дела, потому что после мартовских похорон они иногда созванивались.

— Прошёл лёд-то, — сказал Пал Палыч. — Вчера последний шёл. У нас в парке от этого сразу теплее стало, знаете? Как отпустило.

— Знаю.

— Вы к нам заходите. Липа ваша принялась, между прочим. Я её поливаю.

В субботу Астахов приехал в Заречный парк.

Он не собирался. Он проснулся в шесть, полежал полчаса, встал и поехал — и уже на подъезде понял, что делает.

Роща была зелёная, майская, с той короткой яркостью, которая в средней полосе держится дней десять.

У родника было людно: реконструкцию так и не возобновили, и местные ходили за водой, как ходили тридцать лет.

Липа, посаженная в ноябре, стояла живая, в мелком светлом листе.

Астахов постоял у неё, потом пошёл по тропе к выходу и на повороте, у крайней липы, увидел человека.

Мужчина стоял спиной, разглядывая ствол. Тёмное пальто, без шапки, руки в карманах.

Астахов остановился в десяти шагах.

— Доброе утро, Михаил Сергеевич, — сказал человек, не оборачиваясь.

Он повернулся.

Ему было лет сорок. Обыкновенное лицо, обыкновенные глаза, аккуратно подстриженные волосы. Астахов посмотрел на него в упор — так, как научился за год, — и лицо не поехало, и в нём не открылось ничего.

И через десять секунд Астахов понял, в чём дело.

Он смотрел на этого человека и не мог его запомнить.

Не так, как с пересмешником, у которого лицо расплывалось на карточке. По-другому. Он смотрел прямо и видел всё чётко: нос, подбородок, воротник, — а стоило моргнуть, и приходилось собирать заново, как собирают слово из букв.

— Не старайтесь, — сказал человек. — Это не со зла и это не защита. Просто у меня давно нет лица, которое стоило бы запоминать.

— Вы приходили к моему деду.

— Приходил.

— В феврале девяносто восьмого.

— В феврале девяносто восьмого, — согласился человек. — И до этого дважды: к вашему прадеду в тридцать первом и к прапрадеду. С прапрадедом было хуже всего, он был человек резкий.

— Как вас зовут?

— Никак, — сказал человек без всякого выражения. — У меня есть должность, а имени нет уже очень давно, я его не помню, и это, поверьте, не поза.

Он показал на насечки на коре.

— Это не мы, — сказал он. — Вы девять дней искали нашу метку у дома врача и нашли. Она наша. Но врача убил старший фельдшер за триста семьдесят тысяч рублей, и вы это доказали, и это правильно.

— Тогда зачем метка?

— Метка ставится, когда видящего не стало, — сказал человек. — Не «когда мы убрали». Когда не стало. Мы ведём учёт, Михаил Сергеевич, а не бойню. У нас за прошлый год по вашему городу шестнадцать записей, из них наших три.