Книга Вызов на себя, страница 12 – Александр Фрост

— Он часто помогает?

— Да он тут всё время, — сказала регистратор. — Между вызовами забежит, каталку отвезёт, старушку доведёт. Хороший мужик. У нас его санитарки любят, он им спины трёт.

Кислицын вышел на крыльцо через час, когда бригада уехала на вызов без него, и Астахов ждал его у ограды.

— Вы знали, что я приду, — сказал Астахов.

— Знал, — сказал Кислицын. — Вы в тот раз три раза посмотрели на кран.

Он спустился по ступенькам и остановился, засунув руки в карманы куртки.

Апрель стоял мокрый, с реки тянуло ледяной сыростью, и в лужах на асфальте отражался свет из окон приёмного покоя.

— Аркадий Матвеевич, — сказал Астахов. — Вы никогда не заходите в приёмный покой.

— Я захожу постоянно.

— Вы не заходите туда с Ветлицкой, — сказал Астахов. — Четыре года. Ни одного раза по журналу. Вы всегда остаётесь у машины или идёте кружным путём.

Кислицын молчал.

— Она это заметила и записала, — сказал Астахов. — Одиннадцатого марта. Она вообще всё замечала, у неё была тетрадь, и она полгода думала, что сходит с ума.

— Она не сходила, — сказал Кислицын.

— Я знаю.

Фельдшер поднял голову.

Они посмотрели друг на друга, и это заняло секунды две, и за эти две секунды было сказано больше, чем за весь предыдущий разговор в кабинете.

— Ага, — сказал Кислицын очень тихо. — Вот оно что. Вы тоже.

— Я тоже.

— Тогда вы должны понимать, почему я не хожу туда с ней. — Он усмехнулся, впервые за оба разговора. — Мне нельзя работать при ней. Я работаю, когда никто не смотрит, и лучше всего — когда смотрят все сразу и никто ни на кого.

— Что вы делаете?

— Снимаю, — сказал Кислицын. — Я не лечу. Я ничего не лечу, поймите правильно, я не знахарь и не чудо. Я снимаю боль. Ненадолго. На час, на два. Кому больше — тому меньше.

— И вам это зачем?

— Я этим живу, — сказал он просто. — Как вы едите.

Астахов молчал.

— Мне двести двенадцать лет, — сказал Кислицын. — Из них сто девяносто я прожил в разных местах, где болеют: сначала при больничках, потом при госпиталях, теперь вот при скорой. Мне это удобно, а им не вредно. Я никого не выпил, майор. Я беру то, чего человеку не жалко.

— В книге про вас есть? — спросил Астахов.

— Есть, — сказал Кислицын. — Я знаю, что там написано, потому что мне это один раз читали вслух. В тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году, в Волоцке, ваш прапрадед, прежде чем решить.

— И что он решил?

— Он оставил, — сказал фельдшер. — И приписал внизу. Вы посмотрите, там должна быть приписка.

В подвал на Тополиной Астахов спустился в час ночи и нашёл нужный лист за двадцать минут, потому что теперь знал признак: не берёт чужого лица, живёт при болеющих, не стареет.

«ТИХОБОЛЬ, он же облегчитель, он же больничный жилец. Обличье: человек средних лет, всегда один и тот же, не стареет. Живёт при больнице, при богадельне, при постоялом дворе, где хворают. Признаки: возьмёт за плечо — и отпустит боль на час-другой. Сам после этого стоит у стены и молчит, пока не отойдёт. Повадка: кормится чужой болью, но берёт лишь ту, что человек и так несёт. Прибавить боли не может, и убавить надолго не может тоже. Не лжёт, не берёт денег, к деньгам равнодушен. Особо: беззащитен. Не дерётся, не бежит, спрятаться толком не умеет. Из всех, кого мы знаем, он один не боится Хранителя, а идёт к нему сам, потому что ему больше не к кому. Приговор: БЕЗВРЕДЕН.»