Книга Вызов на себя, страница 9 – Александр Фрост

— Не благодарите. — Гринько махнул рукой. — Я вам это говорю, потому что вы за полгода стали видеть слишком много редкого. А редкое, майор, потому и редкое, что его мало. В нашем деле в девяти случаях из десяти всё скучно: деньги, ревность, спьяну и по глупости. И если вы это забудете, вы станете плохим сыщиком — а вы, к сожалению, хороший.

Астахов встал.

У двери он остановился.

— А десятый случай?

Гринько посмотрел на него поверх очков.

— А в десятом случае, — сказал он, — я пишу «механизм достоверно не установлен» и иду домой. Идите работать.

Гладышева Игоря Львовича вызвали в отдел в понедельник.

Он пришёл в свитере, с папкой, и сразу стало ясно, что это тот же тип, что Дорош в феврале, только чище: человек, который заранее продумал, как будет выглядеть.

— Игорь Львович, вы выдаёте укладки бригадам.

— Я, и ещё три человека по графику.

— За полгода по вашей подстанции расхождение в сорок одну ампулу.

— Такое возможно, — сказал Гладышев спокойно. — У нас списание ведётся вручную. Бригада вернулась в четыре утра, врач заполняет карту после смены, по памяти. Ошибки бывают.

— Сорок одна ошибка?

— За полгода при сорока вызовах в сутки? — Он пожал плечами. — Это меньше процента.

Он был готов, он отвечал ровно, и Астахов понял, что через час придётся его отпустить.

— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

— Дома. С женой.

— Кто ещё подтвердит?

— Никто, — сказал Гладышев. — Я в это время сплю.

Его отпустили в семнадцать сорок.

Шмелёв смотрел ему вслед из окна.

— Мишань, он врёт.

— Врёт.

— И у нас на него ничего.

— Пока ничего.

Шмелёв отошёл от окна и сел на подоконник.

— Я тебя сейчас спрошу один раз, — сказал он. — И ты мне ответишь или скажешь «нет», но не будешь врать. Договорились?

— Договорились.

— Ты девять дней ходил по дворам и фотографировал столбы. — Шмелёв говорил спокойно, и это было хуже крика. — Ты снял восемнадцать столбов, я видел твою галерею, ты у меня зарядку просил. Ты искал что-то конкретное. Что?

Астахов молчал.

За окном стоял апрель, третий час дня, и на подоконнике лежала мёртвая муха, проснувшаяся не вовремя.

— Метку, — сказал он.

— Чью?

— Тех, кто убил Настю.

Шмелёв очень медленно слез с подоконника.

— Так, — сказал он. — Сядь.

— Костя.

— Сядь, я сказал. Я двенадцать лет в розыске, и я знаю, что дальше будет: ты сейчас скажешь два предложения и замолчишь, а я потом полгода буду думать. — Он придвинул стул и сел напротив. — Не в этот раз. Рассказывай подряд.

И Астахов рассказал.

Он рассказал ему про закрытую структуру, очень старую, которая существует в стране не первое столетие и о которой не написано ни в одном источнике, потому что она не оставляет источников. Про то, что эта структура ведёт учёт определённой категории людей и время от времени вычёркивает тех, кто в этот учёт попал. Про то, что попадание в учёт помечается меткой — три насечки на дереве, на столбе, на косяке — и что метку ставят не для жертвы, а для своих, чтобы знать: место посчитано.

Он рассказал про деда, который в феврале девяносто восьмого принимал у себя дома человека в пальто и подписал с ним договор о невмешательстве, потому что у него была дочь с двумя детьми. Про дядю Витю, который договор нарушил и разбился на сухой трассе в двухтысячном первом. Про Настю, которая нашла в кармане медную заготовку и через две недели после того, как вернула её, пробила ограждение Северного моста, не тормозя.