Книга Вызов на себя, страница 10 – Александр Фрост

Про запрос по камерам моста, который Шмелёв делал дважды и дважды получил один и тот же ответ слово в слово.

Он говорил минут двадцать.

Он не сказал ни одного слова про личины, про подменных, про студёную и про то, что видит с апреля прошлого года.

Шмелёв слушал, не перебивая. Он один раз встал, налил себе воды из графина, который стоял в кабинете с прошлого лета и в который никто не наливал воду, посмотрел на пустой графин, сел обратно.

— Мишань, — сказал он, когда Астахов замолчал. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю.

— Как чушь, — сказал Шмелёв. — Как полная, стопроцентная чушь, за которую тебя надо отвести к психиатру и потом сдать оружие.

— Да.

— И при этом. — Шмелёв поднял палец. — При этом я своими руками отправил два запроса и своими глазами прочитал два одинаковых ответа. И при этом у нас с тобой за полгода два дела, где раскрытие есть, а объяснения нет. И при этом я в декабре сидел ночью во дворе на Мебельщиков и не спросил зачем.

Он потёр лицо ладонями.

— Значит, так, — сказал он. — Я тебе не верю. Я тебе честно говорю: не верю. Но я в этом теперь стою, и вот с этого места давай подробно.

— Костя.

— Не «Костя», — сказал Шмелёв. — Ты меня четыре месяца берёг. Я тебе за это ни разу спасибо не сказал и сейчас не скажу, потому что берегли меня плохо: я уже дважды засветился в бумагах, и если твои эти считают по бумагам, то я у них в списке с декабря.

Он встал.

— Одно условие, — сказал он. — Ты мне больше не решаешь, что мне знать. Я взрослый мужик, у меня, между прочим, никого нет — ни жены, ни детей, ни кота, мне терять нечего вообще, я в этом смысле идеальный сотрудник. Понял?

— Понял.

— Ну и хорошо. — Шмелёв надел куртку. — А теперь пошли работать, потому что твою эту метку мы к делу не пришьём, а Гладышев ходит на свободе и через неделю уволится и уедет.

Прорыв дала не метка и не журналы.

Прорыв дала соседка Ветлицкой с восьмого этажа, семидесятилетняя Тамара Никитична, которую опрашивали дважды и оба раза получали «ничего не видела, ничего не слышала».

На третий раз к ней пошёл Радченко — просто потому, что был участковым и знал, что к таким надо ходить трижды.

Он вернулся через сорок минут.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Она вспомнила.

— Что?

— У неё сын в Волоцке, она ему по воскресеньям звонит в двенадцать ночи, потому что дешевле. — Радченко листал блокнот. — Она в тот вечер разговаривала с ним с двадцати трёх сорока до полуночи. Стояла на балконе, потому что в комнате муж спит.

— И?

— И в двадцать три пятьдесят с небольшим она видела, как от подъезда отошёл человек. — Радченко поднял глаза. — Мужчина. И у неё зацепилось за глаз, потому что он был в белом.

Астахов положил ручку.

— В белом?

— Она сказала: «в белом сверху». — Радченко перевернул страницу. — Я её переспросил четыре раза. Она говорит: не куртка, не футболка. Как халат.

— Она может опознать?

— Нет. Восьмой этаж, ночь, фонарь один. — Радченко закрыл блокнот. — Но она уверена, что белое. Она говорит: я в темноте только белое и вижу, у меня катаракта.

Шмелёв уже листал распечатку.

— Мишань, — сказал он. — Гладышев в ту ночь по табелю не работал. Он в отгуле.

— Знаю.

— А кто на подстанции ходит в белом?

— На подстанции все ходят в синем, — сказал Астахов. — Форма скорой — синяя. Белые халаты — в стационаре и в приёмном покое.