Книга Третий пар, страница 14 – Александр Фрост

По третьему эпизоду — наезду на Волоцком шоссе тридцать первого августа две тысячи третьего года — вынесли постановление о прекращении в связи с истечением сроков давности.

Постановление занимало полторы страницы, и в нём было написано, что лицо, совершившее наезд, установлено.

Ярчук попросил дать ему прочитать.

Он читал в кабинете двести шесть, при Астахове, стоя, потому что отказался сесть.

Читал он долго — минут десять, полторы страницы.

Потом положил лист на стол и сказал:

— Спасибо.

— Григорий Васильевич.

— Нет, вы не понимайте меня неправильно, — сказал старик. — Я не за то, что вы его нашли. Я за то, что тут написана фамилия.

Он показал пальцем на строчку.

— Двадцать два года не было фамилии, — сказал он. — Была бумага, где написано «неустановленное лицо». А теперь есть фамилия.

Он взял свою шапку.

— Мне сколько дадут, как думаете?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Возраст, состояние здоровья, признание. Многое зависит от адвоката.

— Ай, — сказал Ярчук. — Мне шестьдесят семь. Мне уже примерно всё равно, где.

Он остановился в дверях.

— А того, второго... его не посадят?

— По вашему сыну — нет.

Ярчук постоял.

— Ну и ладно, — сказал он. — Он теперь и так будет с этим ходить. Я двадцать два года ходил, я знаю, каково.

К Ильчукам Астахов заехал двадцать шестого декабря, перед Новым годом, с коробкой конфет, которую Марина немедленно велела распечатать.

Ксюша сдавала пробный экзамен и была в состоянии, которое её мать описывала словами «не подходи».

— Она в институт хочет, — сказала Марина. — На проектировщика. Говорит: буду мосты строить.

— Мосты?

— Мосты, — сказала Марина. — Я говорю: Ксюш, какие мосты, у нас в городе три моста и все стоят. А она: значит, поеду туда, где строят.

Ильчук сидел на кухне и чинил ей ноутбук.

— Как год? — спросил Астахов.

— Нормально, — сказал Ильчук. — В ноябре было два раза. В декабре ни разу.

Он поднял голову.

— Михаил Сергеевич, я вас хотел спросить.

— Спрашивайте.

— Вы ко мне ходите второй год, — сказал Ильчук. — Двадцать три раза.

— Двадцать четыре.

— Двадцать четыре, — согласился он. — Я тоже считаю. И вот я хотел спросить: вы это до каких пор?

Астахов помолчал.

— До тех, пока один из нас не умрёт, — сказал он.

Ильчук кивнул, как будто ждал именно этого.

— Тогда я вам вот что скажу, — сказал он. — Я в декабре понял одну вещь. Я вам её скажу, а вы решайте, что с ней делать.

— Говорите.

— Я перестал списывать, — сказал Ильчук.

Астахов очень медленно поставил чашку.

— Объясните.

— Я вам в марте позапрошлого года говорил, что хожу по памяти, — сказал Ильчук. — Что я пятнадцать лет знал, как надо, потому что смотрел на него и делал наоборот. А как его не стало, я стал не знать.

— Помню.

— Так вот, я перестал не знать, — сказал он. — Не сразу. Примерно с прошлой осени. Я теперь не про него думаю, когда решаю. Я просто решаю.

Он покрутил в пальцах отвёртку.

— Я не понимаю, хорошо это или плохо, — сказал он. — В вашей книге, наверное, написано, что плохо.

— В моей книге написано «решать и не откладывать», — сказал Астахов.

— И вы решили.

— Я решил в феврале позапрошлого года, — сказал Астахов. — Что буду ходить и смотреть. Я и хожу.

Ильчук усмехнулся — коротко, без обиды.

— Двадцать четыре раза, — сказал он. — Знаете, Михаил Сергеевич, я вам вот что скажу. Ко мне за всю мою жизнь — а она у меня короткая, три года с небольшим, — никто не приходил двадцать четыре раза. Даже она.