Книга Тот, кто не дошёл, страница 16 – Александр Фрост

Они сели.

— Как июль?

— Хорошо, — сказал Ильчук. — Ни разу.

— Совсем?

— Совсем.

Он покрутил в пальцах карандаш.

— Михаил Сергеевич. Я вас спрошу, а вы не обязаны отвечать.

— Спрашивайте.

— Вы за эти два года кого-нибудь... — Он поискал слово. — Кого-нибудь по книге решили не так, как меня?

Астахов помолчал.

— Один раз, — сказал он. — В октябре позапрошлого года.

— И?

— И там не было выбора, — сказал Астахов. — Он бежал, там была траншея.

Ильчук кивнул.

— Я потому спрашиваю, — сказал он, — что мне иногда думается: вы ко мне ходите не ради Марины с Ксюшей. И не ради меня.

— А ради чего?

— Ради себя, — сказал Ильчук. — Чтобы у вас был хоть один, кого вы не.

Он положил карандаш.

— Я не в упрёк, — сказал он. — Я, наоборот, думаю, что это правильно. Человеку надо, чтобы у него был кто-то, кого он не.

Восьмая тетрадь Кирилла Гнатюка кончалась записью от двадцать девятого ноября две тысячи двенадцатого года, за девятнадцать дней до его смерти.

Астахов дочитал её в июле, ночью, в подвале на Тополиной, при свете настольной лампы.

«29 ноября. Плохо себя чувствую, вторую неделю. Пишу коротко.

Вчера приезжал Егор. Первый раз за четырнадцать лет. Приехал на автобусе, привёз мёду, сидели три часа.

Он постарел сильнее, чем я. Говорит мало.

Спросил меня: не жалею ли я, что отказался.

Я ему сказал: Егор, я четырнадцать лет живу и работаю, и меня не тронули. Значит, они не всех берут, кто отказался. Значит, дело не в мировой.

Он на это ответил вот что, и я записываю дословно, потому что он это сказал так, как говорит человек, который додумался давно и молчал:

“Кирилл, я не про них боюсь. Я про то, что нас было четыре рода, а теперь два. И половину из тех, кого не стало, забрали не они”.

Я спросил: а кто?

Он сказал: не знаю. Сказал: “Тех, кого берут они, я узнаю по тавру. А есть такие, кого берут без тавра, и после них ничего не остаётся — ни знака, ни следа, ни памяти. Я за сорок лет насчитал девять”.

Девять, он сказал.

Больше мы к этому не возвращались, пили чай, он уехал.

Пишу и думаю: надо бы съездить к нему летом.

Не съезжу. Ноги».

Девятого августа, в субботу, Астахов сидел в подвале на Тополиной и сводил.

Он делал это раз в несколько месяцев: брал лист ватмана — тот самый, что висел на стене с прошлой зимы, — и переписывал набело всё, что не помещалось ни в одно уголовное дело.

В левом столбце шли даты.

Февраль 1998 — человек в пальто у деда. У калитки Симоненко стоит женщина. Июнь 1998 — человек в пальто у Кирилла Гнатюка в Волоцке. «Вы четвёртый в этом году, кто отказался». 1978, Волоцк, вокзал — Литвин чует человека в пальто. 1989, остановка — человек в пальто говорит Кислицыну сидеть тихо. В стороне стоит женщина. Апрель прошлого года — Настя возвращает медь. Через два дня — мост. 2021 — начало покупки базы у ритуального агента. Женщина в очках. Май этого года — привокзальный сквер. Восемь тетрадей.

Он смотрел на этот столбец долго.

Потом взял вторую тетрадь Кирилла Гнатюка, открыл на записи от двадцать девятого ноября две тысячи двенадцатого года и переписал в правый угол ватмана две строки:

«Нас было четыре рода, а теперь два».

«Есть такие, кого берут без тавра, и после них ничего не остаётся. Я за сорок лет насчитал девять».

Он положил ручку и сел.

Год и три месяца назад, в Заречной роще, в мае, человек, у которого нет имени и лица, сказал ему: «У нас это называется чужая запись. За двести лет по нашему ведомству их было девять. Все девять — в семьях вроде вашей».