Книга Неправильное лицо, страница 11 – Александр Фрост

Свежие. Бетон в глубине светлый, крошка ещё держится.

Астахов стоял и смотрел на них минуту.

Потом он поднялся на четвёртый этаж и позвонил в квартиру Гаевого.

Тот открыл в футболке, с телефоном в руке.

— Роман Валентинович. Собирайтесь.

— Что?

— Собирайтесь, — сказал Астахов. — Документы, лекарства, зарядка, собака. Десять минут.

— Куда?

— В Ключи. Там дом, туда никто не ходит.

Гаевой посмотрел на него, и Астахов увидел, как за двадцать дней спокойной жизни человек снова стал тем, кем был в мае.

— Значит, всё-таки, — сказал Гаевой.

— Десять минут.

Они уехали в одиннадцать.

Астахов ждал их три ночи.

Он оставил в квартире Гаевого свет по таймеру, попросил Радченко дважды в сутки проезжать мимо и сам сидел в машине во дворе с одиннадцати до четырёх — двадцать четвёртого, двадцать пятого и двадцать шестого.

Никто не пришёл.

На четвёртую ночь, двадцать седьмого июня, в час двадцать, он вышел из машины, дошёл до столба и постоял под ним.

Потом сказал вслух, ровным голосом, ни к кому не обращаясь:

— Я здесь.

Двор был пустой. Горели два окна из шестидесяти. За гаражами кто-то заводил машину.

Ничего не произошло.

Он вернулся в машину, просидел до четырёх и уехал.

А днём двадцать восьмого, в воскресенье, у калитки дома двенадцать по Тополиной его ждала женщина в очках.

В Ключах Гаевой прожил три недели.

Дом был не Астахова — Пашка договорился с тёткой, у которой в Ключах стоял пустой родительский дом с колодцем и печкой, и тётка обрадовалась, потому что дом надо было топить и охранять.

Астахов приезжал через день.

Гаевой за три недели загорел, оброс и научился колоть дрова.

— Я тут понял одну вещь, — сказал он в середине июля, когда они сидели на крыльце. — Я двадцать девять лет прожил в городе и ни разу не был один.

— И как?

— Ужасно первые четыре дня, — сказал Гаевой. — Потом ничего.

Он посмотрел на собаку, спавшую на солнце.

— Михаил Сергеевич, я вас спрошу серьёзно, — сказал он. — Мне возвращаться?

— Не знаю.

— Это честный ответ или вы меня успокаиваете?

— Честный, — сказал Астахов. — Я не знаю, кто поставил метку и что она значит в вашем случае. Я знаю только, что за три года после таких меток умирали.

Гаевой помолчал.

— А если я тут просижу год? — сказал он. — А потом второй? У меня работа, у меня квартира в ипотеке, у меня мать в Кузнецах.

— Я знаю.

— И что мне делать?

Астахов долго смотрел на двор.

— Через две недели вернётесь, — сказал он. — Выйдете на работу. Будете жить обыкновенно.

— А метка?

— А метку я возьму на себя, — сказал Астахов.

Шмелёв спросил двадцать девятого июля, в среду, в машине, на выезде с рынка, где они отрабатывали чужой висяк по краже.

Он спросил без разгона.

— Мишань. Помнишь, я тебе в марте сказал, что задам вопрос, когда буду готов?

— Помню.

— Я готов.

Астахов свернул к обочине и заглушил двигатель.

Шмелёв смотрел прямо перед собой.

— Я не буду спрашивать, что ты видишь, — сказал он. — Я тебе это обещал и я слово держу. Мне это не нужно, и, если честно, я до сих пор не хочу знать.

— Тогда что?

— Почему ты один? — сказал Шмелёв.

Он повернулся.

— Вот это я хочу понять, — сказал он. — Ты четыре года работаешь по чему-то, чего я не понимаю. У тебя есть брат, у тебя есть баня со стариками, у тебя теперь мальчик с собакой в Ключах.