Книга Неправильное лицо, страница 13 – Александр Фрост

Они разговаривали два часа, на скамейке у забора, потому что она снова не пошла в дом.

Симоненко вынесла им чай и ушла, и Астахов заметил, что она поставила кружки и не посмотрела гостье в лицо.

— Объясните, — сказал он.

— Я поставила метку, потому что вы его не увозили, — сказала Ольга Тимофеевна. — Вы месяц ходили вокруг него, разговаривали, привозили дворника, дали ему свой второй номер. Вы делали всё, кроме единственного нужного.

— Он не был в опасности.

— Он был в опасности с двадцать первого мая, — сказала она. — С того часа, когда разошёлся на лестнице с тем, кто спускался.

Астахов поставил кружку.

— Кто спускался?

— Не знаю, — сказала Ольга Тимофеевна. — И это, поверьте, для вас хорошая новость: значит, не из моих и не из ваших. Кто-то из тихих, кто в тот вечер шёл через чужой подъезд.

— Тогда почему опасность?

— Потому что он его увидел, — сказала она. — И потому что тот это понял. Он посмотрел мальчику в глаза с полуметра, Михаил Сергеевич, и увидел, как у мальчика поехало лицо.

Она чуть повела плечом.

— Дальше очень просто, — сказала она. — Тихий испугался. Не за себя — за место. Он в этом городе, положим, сорок лет, у него работа, комната, документы из сгоревшего архива. И вдруг его видит незнакомый парень в подъезде.

— И что делает тихий?

— Ничего, — сказала Ольга Тимофеевна. — Тихий не убивает, вы это знаете лучше меня, вы третий год с ними чай пьёте.

— Тогда в чём опасность?

— В том, что он идёт и рассказывает, — сказала она. — Своим. А среди своих обязательно найдётся кто-нибудь, кто скажет: надо сообщить.

— Кому?

— Тем, кто ведёт учёт, — сказала Ольга Тимофеевна. — Михаил Сергеевич, вы до сих пор думаете, что они ходят и вынюхивают. Они не вынюхивают. Им приносят.

Астахов сидел неподвижно.

— Тихие сдают видящих, — сказал он.

— Иногда, — сказала она. — Не по злобе. Из страха за угол.

Она посмотрела на него.

— Вот вам, кстати, ответ на вопрос, который вам задали в бане в октябре, — сказала она. — «Кто вы нам». Вы им — тот, кого они могут однажды сдать. И это не подлость, это устройство: они живут тем, что их не трогают.

— Хорошо, — сказал Астахов. — Теперь вторая половина.

— Какая?

— Вы поставили метку, чтобы я увёз мальчика, — сказал он. — Метку, которую я узнаю. Значит, вы знали, что я её ищу, что я обхожу двор дважды в неделю и что я пойму.

— Знала.

— Откуда?

— Оттуда, что вы делаете ровно то, что я делала в девяносто восьмом, — сказала Ольга Тимофеевна. — Мне было тридцать восемь лет, и я обходила дворы и искала зарубки, и мне казалось, что я успею.

Она поставила кружку на скамейку.

— Я не успела, — сказала она. — Ни разу за тридцать лет.

— А теперь?

— А теперь вы успели, — сказала она. — Первый раз за тридцать лет кто-то успел, и это, Михаил Сергеевич, единственная причина, по которой я сегодня здесь, а не через год.

Астахов долго молчал.

— Что было на девяти листах? — сказал он.

Ольга Тимофеевна не удивилась.

— Симоненко отдала конверт, — сказала она.

— Отдала.

— Значит, вы прочитали до «и тогда».

— До «и тогда».

Она кивнула — медленно, как кивают в конце долгой дороги.

— Я прочитала это в пятнадцать лет, — сказала она. — Мать сшивала книгу на кухонном столе, а я подошла сзади и прочитала через плечо. Девять листов лежали стопкой, лицом вверх.