Книга Неправильное лицо, страница 14 – Александр Фрост

Она сцепила пальцы.

— Мне за это ничего не было, — сказала она. — Мать даже не обернулась. Она только сказала: «Оля, ты теперь тоже знаешь и молчи».

— Что там было?

— Там была статья, — сказала Ольга Тимофеевна. — Такая же, как про пересмешника и про студёную. Заголовок вы видели. Признаки видели.

— Дальше.

— Дальше про узел, — сказала она. — «Как соберётся вокруг видящего десяток тех, кому больше не к кому идти, — становится он узлом. И тогда всё, что ходит по городу и ищет, найдёт не десятерых по одному, а всех разом и в одном месте».

Астахов не пошевелился.

— «А сам он, — продолжала она, — узнав, что через него взяли всех, либо кончится, либо станет тем, кто берёт. Третьего в нашем ремесле не видано».

Она замолчала.

— Дальше, — сказал Астахов.

— Дальше повадка, — сказала Ольга Тимофеевна. — Как отличить того, кто ещё смотрит, от того, кто уже начал брать. Там было девять признаков, и я их помню все, и я вам их сегодня не скажу.

— Почему?

— Потому что вы начнёте себя по ним проверять, — сказала она. — Каждый день. Я так делала одиннадцать лет и чуть не спятила.

Она подняла глаза.

— А внизу, как во всякой статье, стояло слово.

Астахов почувствовал, что у него холодные руки, хотя стоял конец июня.

— Какое?

— «ОПАСЕН ПРИ УСЛОВИИ», — сказала Ольга Тимофеевна.

Она сказала это ровно, без выражения, и подождала.

— И условие, — сказал Астахов.

— И условие, — согласилась она. — «Опасен при условии: доколе один — безвреден и полезен. Как соберёт вокруг себя — истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой».

В Слободе стучали молотком, и где-то за оврагом лаяла собака.

— Это писали мы, — сказал Астахов.

— Это писали мы, — сказала Ольга Тимофеевна. — Девятьсот лет наша семья судила чужую породу и один раз в истории записала свою собственную. И поставила себе то же слово, что ставила всем.

Она встала.

— Ваш дед вырезал эти листы в семьдесят пятом, — сказала она. — Не потому, что не согласился. Потому, что согласился.

— Не понял.

— Он их вырезал, чтобы никто не прочитал и не сделал, — сказала она. — А сам всю жизнь делал.

— Что делал?

— Оставался один, — сказала Ольга Тимофеевна. — Сорок девять лет, Михаил Сергеевич. Ни ученика, ни помощника, ни своего в подвале. Дочь не учил, внуков не звал, племянника прогнал. Он выполнял условие каждый день своей жизни, чтобы не наступило второе.

Она поправила сумку.

— А вы за три года собрали брата, банщицу, дворника, слесаря с вокзала, женщину из прачечной, эксперта, следователя, напарника и мальчика с собакой, — сказала она. — Я считаю по своим тетрадкам. У меня выходит девять.

Она посмотрела на него.

— Десятый — я, — сказала Ольга Тимофеевна. — И вот теперь, будьте добры, подумайте, зачем я к вам пришла.

Она пошла к калитке.

— Я приду ещё раз, — сказала она, не оборачиваясь. — В третий и последний. И тогда мы будем говорить не про листы, а про вашу сестру.

Пашка приехал в тот же вечер — Астахов позвонил ему сразу, как Ольга Тимофеевна ушла.

Они спустились в подвал вдвоём.

Астахов рассказал всё, слово в слово, потому что за три года выучил её манеру: она говорила так, что запоминалось дословно.

Пашка слушал, стоя, и не сел ни разу.

— «Истреблять, не откладывая, своею рукой и прежде чужой», — повторил он.

— Да.