Книга Своею рукой, страница 5 – Александр Фрост

— Раньше, — сказал Радченко.

— Раньше.

— Михаил Сергеевич, это же значит, что она сама выключила.

— Или что он попросил, — сказал Астахов.

Он посмотрел на потолок.

— Радченко. Пункт три.

— Работа?

— Работа, — сказал Астахов. — Иди в управляющую компанию и бери не бухгалтерию. Бери должников.

— Каких должников?

— Тех, у кого суд, — сказал Астахов. — Тимохина — бухгалтер УК. Она готовит документы на взыскание. Она человек, который подписывает бумагу, после которой к людям приходят приставы.

Гаевой приехал на седьмой день, с собакой.

Собаку он оставил внизу, привязав у крыльца к скамейке, и всю дорогу до палаты объяснял медсестре, что она старая, толстая и никого не тронет.

— Роман Валентинович.

— Я на десять минут, — сказал он. — Я узнал от Радченко, я к нему заходил по своему делу.

Он сел и достал из пакета термос.

— Мать передала, — сказал он. — Я ей не говорил кому. Я сказал: человеку с работы.

Он налил.

— Вы как?

— Полтора месяца.

— Понятно, — сказал Гаевой.

Он помолчал, и Астахов увидел, что он приехал не за этим.

— Говорите.

— Я вторую тетрадь веду, — сказал Гаевой. — Как вы сказали. Факты, без выводов.

— И?

— И там за четыре месяца одиннадцать записей, — сказал он. — Одиннадцать, Михаил Сергеевич. Я думал, будет каждый день, а их одиннадцать.

— Я говорил.

— Говорили, — согласился Гаевой. — Только я вам не поверил, я думал, вы меня успокаиваете.

Он покрутил стаканчик.

— И вот теперь я хочу спросить, — сказал он. — Я летом три недели прожил в Ключах. Я там колол дрова и топил печку.

— Помню.

— Так вот, я в сентябре снял там дом, — сказал Гаевой. — Не тёткин, другой. За восемь тысяч в месяц. Я туда езжу на выходные.

Астахов поднял голову.

— Зачем?

— Не знаю, — честно сказал Гаевой. — Мне там спокойно. В городе я на всех смотрю, а там на кого смотреть, там четыре улицы.

Он поставил стаканчик.

— Я к чему, — сказал он. — Мне двадцать девять лет, и я третий месяц живу так, как будто прячусь. И я не понимаю, я правда прячусь или я себя накрутил.

Астахов помолчал.

— Роман Валентинович, вы работаете?

— Работаю. В салоне.

— Собаку выгуливаете?

— Дважды.

— Мать навещаете?

— Раз в неделю.

— Значит, вы не прячетесь, — сказал Астахов. — Вы завели дачу. Это делает половина города.

Гаевой засмеялся — впервые за всё их знакомство.

— Вы сейчас серьёзно? — сказал он.

— Совершенно, — сказал Астахов. — Роман Валентинович, я вам в июне сказал: это не дар и не миссия. Свойство зрения. Оно ничего от вас не требует.

— Но метку-то поставили.

— Метку поставила женщина, которая хотела, чтобы я вас увёз, — сказал Астахов. — И она этого добилась.

Гаевой сидел молча.

— А если она соврала? — сказал он.

— Тогда я узнаю, — сказал Астахов. — И тогда вы узнаете от меня в тот же день.

Кожухарь пришёл на девятый день, вечером, после работы, и принёс апельсины, потому что «в больницу носят апельсины, я проверял».

— Богдан Тарасович.

— Не вставайте, — сказал он и сел. — Я по двум вопросам, и оба не по делу.

— Слушаю.

— Первый: Тимохина, — сказал следователь. — Я взял её себе.

Астахов приподнялся.

— Дробот в отпуске.

— Дробот в отпуске, а женщина в розыске девятые сутки, — сказал Кожухарь. — Я забрал материал и веду сам. Мне, если честно, надоело смотреть, как у вас в отделе гриппуют.