Книга У тебя нет выбора, страница 102 – Даша Коэн

И я ненавидела его потребляющую натуру всей своей душой!

Хорошо, что он хотя бы не звонил. Иначе я бы сорвалась и окончательно убила голос, высказывая ему все, что о нем думаю!

В день похорон температура моего тела все-таки перевалила за сорок градусов, но я лишь наглоталась жаропонижающих, а затем оделась как следует, ибо тепло в Сибирь так и не пришло, и села в черный катафалк, где в гробу лежал мой папа.

Пусть и не родной, да. Но другого я не знала. И ближе этого человека у меня никого не было.

Никогда...

Так, под порывами пронизывающего ветра и с плавающим на грани реальности и бреда сознанием, я и проводила в последний путь мужчину, который мне был по-настоящему дорог. Кинула ему вслед три горсти стылой земли и побрела домой, чувствуя, как выламывает кости лихорадка. Голова кружилась. Перед глазами плыли темные пятна.

И я слегла окончательно.

Дни летели мимо меня одной мутной серо-черной мазней. Я почти не вставала с дивана. Не различала, когда наступала ночь и когда приходил день. Вроде бы кто-то периодически стучал в мою дверь, но у меня не было сил открыть нежеланному визитеру.

И я просто его игнорировала.

Телефон давно разрядился и бесполезным кирпичом лежал где-то там, в кармане ветровки.

А потом пришли размытые образы: чей-то голос, холодные руки, болезненный укол в вену, запах спирта и лекарств. Причитание тети Люси:

— Батюшки свет! А я-то, дура старая, думала, что Настена наша просто горит так сильно, что на ней лица нет. А оно вон что. Ох, совсем плоха девка!

Я то приходила в себя, то снова проваливалась в темную бездну. Однажды, открыв глаза, удивленно заметила у кровати врача. Он что-то говорил, но слова сливались в неразборчивый гул, и я оставила попытки постичь их смысл.

Ну, заболела. Подумаешь...

С кем не бывает? Не сдохну.

Но организм, ослабленный стрессом и недоеданием, бунтовал. И выздоравливать совсем не имел желания. Сопротивлялся, конечно. Но под сильными антибиотиками все же прогнулся. И начал даже потихоньку принимать супчики, которые мне с завидным постоянством таскала тетя Люся.

Дни тянулись медленно.

Я пропустила девятины. Не до поминок мне было, откровенно говоря. Я до тулета-то еле добралась, а после каждого такого захода, ложилась на диван и задыхалась от слабости. Мышцы налились свинцом. Сухожилия будто бы иссохли.

А на десятый день, ближе к вечеру мне наконец-то и как-то внезапно стало легче. Настолько, что я даже перестелила в своей спаленке чистое постельное белье. А еще сама сварила себе куриный супчик — совсем простой, но сытный.

Но на этом не остановилась. Натянула на плечи отцовский тулуп, да пошла на улицу. Долго копошилась в дровнице. Потом еще долго топила в бане печку. Двигалась, правда, как во сне, но упорно твердила себе, что это надо просто пережить.

И вот уже я вошла в жаркий пар. Села на полку и расплакалась. Потом оголтело драила свое тело жесткой вехоткой, мечтая навсегда вытравить даже намек на воспоминания того, как ко мне прикасались натые руки Панарина.

Как они брали меня. Как они меня пачкали.

И успокоилась лишь тогда, когда кожа неприятно и протестующе засаднила.

И только после я вышла из парной. Долго сидела на жесткой деревянной лавке, пытаясь хоть немного прийти в себя. Потом неторопливо вытерлась и замотала тело чистой простыней. И, держась за стеночки, побрела домой.