Книга Ведьмы Шервудского леса, страница 42 – Ксения Шкуренко

Я не понимал, что она имеет в виду, да и не хотел понимать. Ее внезапный интерес к моей личной жизни раздражал.

— В любом случае это не твое дело.

Мать откинулась на спинку стула. На ее лице на секунду мелькнула тень, но она тут же спрятала ее за привычной невозмутимостью.

Был бы здесь вместо нее отец, мне было бы проще. Да, мы не были близки с ним, он всегда много работал и редко проводил со мной время. Но я по крайней мере всегда чувствовал его присутствие в моей жизни. Все мои счастливые воспоминания были связаны исключительно с ним, тетей Донной и собаками.

Последние годы мать активно пыталась создать видимость заботы и любви. На деле же все являлось притворством, вытканным чувством вины.

Зачем Элеонора Кавальере пришла на праздник? Чтобы показать всем лицо нового инвестора, чей якобы любимый и единственный сын учится в Институте Кроули, как и она почти двадцать лет назад. Или сыграть перед окружающими в семью, которой у нас никогда толком не было.

— Ты злишься? — заметила она.

— Нет.

— Ты всегда врал хорошо. Как и я.

Мне показалось, что она хочет сказать что-то еще, но не решается.

Я не стал ее подталкивать. Хотя мог бы попытаться узнать, что ее девичья фамилия «Айвори» забыла в списке какого-то непонятного эксперимента Дункан. Однако я был уверен, что что бы не скрывало за собой слово «Резонанс» — мать не расскажет мне правды. К тому же, тогда мне пришлось бы объясняться перед ней. У матери точно возникли бы вопросы, а признаваться в ночном проникновении в кабинет директора я не хотел. Отложу этот разговор на другой раз.

Возможно, у Люсильды было бы больше шансов разговорить ее отца. Но даже если Принц что-то и выяснит, я вряд ли узнаю об этом первым. Еще на рассвете, я вернул папку на место, сделав себе копию. Сомневаюсь, что Люсильда смогла запомнить столько фамилий за несколько минут. Значит, рано или поздно она придет ко мне за этим знанием. Тогда я решу, сколько стоит нужная ей информация.

ЛЮСИЛЬДА ПРИНЦ

Мабон был почти таким же, как и всегда.

По всей территории персонал Института расставил невероятно красивые шатры. Если в прошлом году они были простого белого цвета, лишенные каких-либо украшений, то в этом году сразу становилось очевидно, что у директора Дункан появилось больше финансовых возможностей. Нынешние шатры создавали впечатление, будто мы не на территории Института, а на какой-нибудь американской ярмарке, на которую приехали циркачи. Крыши шатров переливались золотым, когда на них попадали редкие лучи солнца. Ткань обтягивала металлический каркас, а место входа для железных балок закрывали мягкие кисточки, прямо как на ковре-самолете Алладина.

На прозрачных банкетных стульях лежали подушки в шитых узорчатых чехлах и небольшие пледики, которые можно накинуть на спину, если станет холодно.

В воздухе смешались ароматы выпечки, корицы и пряностей, из-за которых во рту вырабатывалась слюна, а желудок предательски сводило.

Даже моросящий дождь к этому часу стих, и из-за туч наконец выглянуло солнце.

Вокруг все смеялись и болтали за столиками. Люди выглядели по-настоящему довольными жизнью, радуясь встрече со своими родными. Ну, или почти все.

После странной встречи с Кавальере, родители какое-то время подозрительно молчали. Положение спасла Пенелопа Барнс, которая первой заметила нас и помахала рукой. Она и Присцилла сидели в окружении Шона и его опекунов — тети Мэгги и дяди Генри. Шон остался без родителей еще ребенком. После их смерти его забрал к себе брат матери и увез на ферму. Возможно, именно поэтому Шон вырос таким, каким я его знаю. Пережитая утрата не озлобила его, а наоборот, научила ценить тепло и заботу. Он не понаслышке знает о жестокости мира, поэтому сам всегда выбирает путь милосердия.