Книга Ведьмы Шервудского леса, страница 45 – Ксения Шкуренко

Я пододвинула стул ближе к Присцилле, чтобы увидеть собеседника директора. Напротив Дункан стоял Август Берч в вместе с отцом. И если Август хотя бы попытался выглядеть прилично, сообразив впервые надеть белую рубашку и плащ, о существовании которого я даже не подозревала, то Мистер Берч выглядел так, будто всю ночь то ли разгружал уголь, то ли пил за него из бутылки. Разговор этой троицы явно нельзя было назвать приятным.

Где-то в три часа дня к нашему столу присоединился Джордж Гордон Байрон, и я поняла, что моя встреча с отцом потеряла какие-либо шансы на разговор, касающийся «Резонанса». Когда отец и Байрон встречались, их воссоединение предвещало долгие беседы и ностальгию по учебе в Оксфорде.

Когда Байрон опустился на свободный стул, я сразу заметила, как расслабились плечи отца. С лордом Байроном он всегда становился другим — моложе, живее, будто вновь превращался в безответственного мальчишку. Их дружба могла бы служить наглядным пособием для многих.

Я улыбнулась, представляя, как однажды буду сидеть здесь с Присциллой и ее семьей и вспоминать наши собственные глупости, случившиеся за годы в стенах Института Кроули.

— Джереми, — произнес Байрон, наливая себе сидр. — Ты отлично сохранился, выглядишь так, будто сейчас пойдешь спорить с профессором Мориссоном.

Отец по-доброму погрозил Байрону пальцем:

— Моррисон был упертым, как старый осел. Помню, мы спорили с ним три часа об экономике. Он в итоге признал, что я прав, но поставил мне «удовлетворительно» из принципа.

— Потому что ты уничтожил его любимый аргумент, — Байрон отпил сидр, и в глазах сверкнуло озорство. — Я сидел на задней парте и наслаждался зрелищем. Моррисон тогда побагровел так, что я уже начал опасаться за его давление.

— Он был хорошим преподавателем, — отец грустно вздохнул. — Просто не любил, когда студенты знали больше него.

— Выходит, быть лучшим в Институте тебе было мало? — не удержалась я.

— Вот-вот, — подключилась Присцилла. — Дурной пример заразителен.

— Не соглашусь, — возразила я. — До отца мне еще далеко.

Отец посмотрел на меня с той мягкой улыбкой, которая появлялась только когда он гордился мной.

— Твой отец, — ответил за него Байрон. — был лучшим на факультете международных отношений. Я портил статистику, а он ее улучшал.

— Ты просто не любил слушать на парах, — возразил отец.

— А ты любил, получается? — Байрон хитро прищурился. — Помнишь ту ночь, когда мы украли его жабу?

Я подняла бровь.

— Жабу? — оживился Шон.

— У Моррисона в кабинете жила жаба в террариуме, — пояснил Байрон, и в его голосе проступила почти мальчишеская радость. — Он называл ее Консулом. Мы с Джереми решили, что она должна быть свободна. Я стоял на лестнице и караулил, пока Джереми открывал окно и выпускал ее в сад.

— Вы ее украли? — спросила я, не веря своим ушам.

— Мы ее освободили, — поправил отец. — Есть разница.

Я перевела взгляд на маму. Она искренне улыбалась, качая головой.

— А я тем временем сидела дома с ребенком на руках… — произнесла мама, укоризненно глядя на Байрона. — И, судя по всему, совершенно зря ждала, когда мой муж наконец повзрослеет.

Шон усмехнулся. Он не был близок с моими родителями так, как Присцилла, не знал их так хорошо, как я или миссис Барнс. Но сейчас Шон смотрел на них так внимательно, будто видел в них нас. Не серьезных взрослых, которые ходят на заседания и деловые обеды, а молодых людей, которые сидят на задних партах, списывают друг у друга, обсуждают секреты и строят планы на светлое будущее. Словно прошлое может быть теплым, даже если оно скрывает тайны, которые, возможно, лучше не узнавать.