Книга Ведьмы Шервудского леса, страница 6 – Ксения Шкуренко

После выпуска у каждого начнется другая жизнь среди скучных и хилых смертных. Счета, работа, обязательства и прочее дерьмо, которое обычно называют взрослыми проблемами. Когда, как не сейчас, нам устраивать подобные вечеринки, напиваться до беспамятства, терять девственность и крутить романы с кем попало?

Обойдя весь первый этаж, включая две комнаты отдыха и мужской санузел, в котором кто-то громко истошно блевал, Шона мне найти не удалось. Скорее всего он ушел к себе в комнату или ошивался где-то на улице в компании своих сигарет и не терпящих меня студентов.

Решив проверить второй вариант, я поднялась на третий этаж. Маккартни часто уходил к себе, когда уставал от шумных компаний. Коридор здесь был таким же узким и темным, как и на женском этаже, но воздух казался тяжелее — смесь старого дерева, пыли, и чей-то ужасный одеколон, который, судя по всему, въелся аж в стены, делали свое дело. Лампы горели через одну, оставляя длинные тени на укрытом ковровой дорожкой полу. Пройдя к комнате Шона, я взялась за ручку и распахнула дверь, которую он обычно бездумно оставлял приоткрытой.

Мое предположение подтвердилось и друг оказался здесь.

— Не смог больше слушать песни Сабрины Карпентер? Понимаю, — произнесла я, вплывая в погруженную во мрак комнату Шона.

Закрыв за собой дверь, я прошлась чуть вперед и едва не споткнулась впотьмах об загнутый угол коврика, о существовании которого я не вовремя позабыла. Пошатываясь пройдя мимо висевших над письменным столом постеров с играми World of Warcraft и Baldur’s Gate 3 я добралась до кровати и легла рядом с парнем, кладя свою голову ему на живот. Внутри было непривычно тихо. После оглушительной музыки с первого этажа тишина казалась плотной, мягкой и обволакивающей.

— Что случилось со старой рубашкой? Зачем переоделся? — спросила я, когда поняла, что теперь Шон был облачен в черное. — Хотя… не отвечай.

Послушно промолчав Шон погрузил свою руку в мои лохматые черные волосы. Медленно, почти лениво, он провел пальцами по прядям, распутывая их.

— Как же они меня все задолбали... Присцилла, Ашер… — я подняла на Шона глаза. — Была бы моя воля, отправила бы к праотцам или устроила бы зачистку, как Чистильщик из Безмолвного чтения, помнишь?

Колдун не любил много болтать и предпочитал быть молчаливым слушателем. Именно это мне в нем нравилось больше всего. Шон никогда не осуждал меня за мои мрачные мысли. Никогда не давал непрошенных советов и не делал вид, будто понимает меня. Он просто был рядом в нужные моменты и слушал меня, позволяя моей агрессии и злости на весь мир выходить наружу.

Я знала, что могу доверять Шону. Сама не понимаю, откуда и почему это доверие возникло. Может, все дело в том, что Шон был приятелем Тео, которому я безусловно доверяла? Хотя до его смерти мы не так часто взаимодействовали друг с другом. Наша дружба на пятом курсе возникла так же внезапно, как в небе возникает гроза. Когда Теодор Барнс погиб, часть моего доверия осталась висеть в воздухе, не находя себе место. И Шон, сам того не зная, стал тем, кто это доверие принял и не обманул.

Я никогда не плачу от ментальной боли, даже когда сильно расстроена. Слезы просто не идут. Однако если бы я умела плакать, несомненно, Шон был бы тем человеком, перед которым лить слезы мне было бы не стыдно.