Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 45 – Надежда Соколова

Вперёд вышел мужчина — немолодой, лет пятидесяти, с широкими плечами и руками, которые знали работу: грубыми, мозолистыми, в трещинах, с одним пальцем, чуть кривым, как будто когда-то был сломан. Он снял шапку — медленно, с достоинством, — и я увидела его волосы: седые, редкие, мокрые от пота. Он произнёс:

— Мадам, мы крестьяне барона. Бывшего барона. Из-за реки. Мы слышали, что вы хозяйка на холме. Что у вас земля и порядок. Мы пришли просить.

Я спросила, чего именно они просят. Он помолчал — долго, вдумчиво, — и я видела, как он подбирает слова, как он хочет сказать правильно, как он боится ошибиться. А потом ответил честно, без жалоб и без слёз, как говорят люди, которые уже выплакали всё, что могли:

— Зима была тяжёлой. Очень тяжёлой. У нас не было зерна и дров. Мы выжили, но еле-еле. Дети болели. Старики умирали. Мы ели кору, лебеду, что-то ещё, чего не хочу вспоминать. А теперь весна, и надо сеять, а сеять нечем. И дома наши старые. Ветхие. Крыши текут. Стены кривые. Чинить не на что. Мы не просим милостыню. Мы просим работу. Мы согласны платить оброк. Мы согласны платить за защиту. За то, чтобы нас не трогали другие аристократы. Барон умер, но его соседи живы. Они уже приезжали. Требовали. Грозили. Жгли. Мы не хотим быть под ними. Мы хотим быть под вами.

Я молчала. Я смотрела на них — на двенадцать человек, которые стояли у моего забора и смотрели на меня так, как смотрят те, кому некуда идти: без надежды, но и без отчаяния, просто с чем-то, что больше не на что обменять, — и я вспомнила. Вспомнила себя — ту, какой была когда-то, — Сальму, Ивара и его сестёр, волков. Все они приходили ко мне с одним и тем же: с потерянным домом, с зимой, с дорогой, по которой некуда идти. И каждый раз я говорила «да». Потому что не могла сказать «нет». Потому что сама когда-то стояла на лестнице в подъезде — в чужом городе, в чужой жизни, — и не знала, куда идти. Но теперь я не была прежней. Теперь у меня был дом, сад, земля, деревни, люди, бумаги, управляющий. Теперь каждое «да» надо было взвешивать — на ладони, на совести, на будущее. Не потому, что я стала жадной. Потому что я стала хозяйкой. Потому что за мной были люди — пятнадцать человек, — и каждый из них доверился мне, и каждого я не могла подвести.

Я обернулась. Гуннар стоял на крыльце — он вышел, услышав голоса, — и я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. И я поняла, что он ждёт. Он не скажет «да» и не скажет «нет». Он ждёт, что скажу я. Потому что это моя земля. Моё решение. Моя ответственность.

Я повернулась к крестьянам — медленно, чтобы дать себе время, — и позвала, и голос мой был ровный, твёрдый:

— Гуннар, иди сюда.

Он спустился — быстро, легко, как всегда, — и встал рядом, и я видела, как крестьяне смотрят на него: с уважением, с надеждой, с чем-то, что было похоже на страх. Я продолжила, и голос мой был спокойный, как у хозяйки, которая знает, что делает:

— Говори. Ты знаешь законы. Ты знаешь людей. Ты знаешь, как всё разрешить.

Гуннар посмотрел на крестьян. Долго. Внимательно. Как смотрят люди, которые взвешивают не слова, а людей, — и я видела, как он оценивает: их лица, обветренные, серые, в морщинах; их руки, грубые, мозолистые, в трещинах и ссадинах; их одежду, латаную-перелатаную, в заплатах разных цветов; их обувь, стоптанную, мокрую, дырявую; их глаза, тёмные, запавшие, но не потухшие. Потом поинтересовался, и голос его был ровный, деловой: