Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 47 – Надежда Соколова

— Тогда так. Сегодня вы гости. Получите еду и ночлег. Завтра Гуннар поедет с вами. Посмотрит. Решит. Потом принесёте клятву. Затем заплатите оброк.

— Да, — выдохнул старший, и в этом одном слове было всё: облегчение, благодарность, надежда, жизнь. — Это то, что нам нужно.

Я подняла руку, останавливая их, — и они замерли, как будто я держала что-то, что нельзя уронить.

— Но есть одно. Дом наш полон. Пятнадцать человек. Места нет. Совсем нет. Я не могу взять вас сюда. Ни сегодня, ни завтра. Вы должны понять это сразу.

Старший помолчал — долго, вдумчиво, — и я видела, как он борется с чем-то, как он ищет ответ, как он не находит. Потом спросил, и голос его был тихий, почти потерянный:

— А куда же нам?

Я обернулась к Гуннару. Он понял без слов. Он всегда понимал без слов. Он сказал, и голос его был спокойный, деловой, но в нём было что-то, что я не слышала раньше: забота.

— За холмом есть пустошь. Земля. Ничья. Или наша — по бумагам, которые у нас есть. Там можно строить. Лес рядом. Вода рядом. Место хорошее. Если вы готовы работать — мы дадим вам лес, инструмент, помощь. Вы построите дома. Свои дома. Не наши. Ваши. И будете жить там. Рядом с нами. Под нашей защитой. С нашим оброком. Но — отдельно. Потому что дом наш не резиновый.

Старший посмотрел на своих — медленно, по очереди, — и они переглянулись: без слов, одними глазами, как переглядываются люди, которые знают друг друга давно, которые вместе прошли через голод, через холод, через страх, — и я видела, как что-то проходит между ними, как что-то решается, как что-то подтверждается. Потом он сказал, и голос его был твёрдый, как будто он только что принял решение, которое меняет всё:

— Мы готовы. Мы умеем строить. Мы всё умеем. Если дадите лес и инструмент — к осени поставим дома. К зиме — переедем. А пока… — он запнулся, и я видела, как он ищет слово, как не находит, как боится сказать не то.

Я сказала, и голос мой был ровный, спокойный, но в нём была та доброта, которую я не всегда показывала:

— Пока — в деревни. Гнилые Ключи. Верхние. Заречье. Сосновка. Там есть пустые дома. Там есть места. Мы поговорим со старостами. Кто-то вас возьмёт. На время. До осени. Пока не построите своё.

— На время, — повторил старший, и в его голосе было облегчение, настоящее, глубокое, как будто с него сняли что-то тяжёлое. — Это хорошо. Это мы можем.

Гуннар добавил, и голос его был спокойный, деловой, но в нём была та твёрдость, которая берётся из знания:

— Я завтра поеду с вами. Сначала в деревни. Потом на пустошь. Посмотрим. Решим. Всё будет по-честному. Не волнуйтесь.

— Мы не волнуемся, — сказал старший, и в его голосе была не вежливость, а правда. — Мы верим. Мы слышали о вас. Мы знаем, что вы не обманете.

Я посмотрела на него. На всех двенадцать. Усталых. Голодных. В латаной одежде. С грубыми руками. Но с надеждой — в глазах, в позе, в том, как они стояли. И я поняла, что поступаю правильно. Я не могла взять их в дом — потому что дом полон, потому что пятнадцать человек и так живут тесно, потому что ещё двенадцать сделают жизнь невозможной. Но я могла дать им землю, лес, инструмент, защиту. Могла дать будущее. И это было больше, чем они просили.

Вечером мы накормили их. Астрид и Сигрид сварили похлёбку — большую, густую, в двух чугунках, с мясом, с кореньями, с травами Ирмы, — и запах стоял такой, что даже у нас, сытых, кружилась голова. Марта вынесла хлеб — серый, но свежий, ещё тёплый, — и поставила на стол всё, что было: сыр, масло, молоко, варенье, мармелад, оставшийся с зимы. Мы не считали, не берегли, не думали о завтра — мы просто ставили, и это было правильно. Крестьяне ели молча. Долго. Как едят люди, которые давно не ели досыта, — медленно, вдумчиво, закрывая глаза, — и я видела, как они смотрят на еду, как они трогают хлеб, как они держат его в руках, как будто не верят, что это настоящее. Один из них, молодой, лет двадцати, заплакал — тихо, беззвучно, — и не вытирал слёз, и никто не сказал ему ни слова, потому что все понимали. Тирра смотрела на них широко раскрытыми глазами — она не понимала, но чувствовала, — и прижималась ко мне, и я держала её за руку. Сальма сидела рядом и молчала — она знала, что это такое, — и её лицо было спокойное, но в глазах было что-то, что я не хотела тревожить. Гвен стояла у печи, скрестив руки, — она не садилась с ними, но и не уходила, — и я видела, что она смотрит, что она оценивает, что она готова. Бертран сидел у окна — молча, как всегда, — и его молчание было как стена, за которой можно укрыться. Волки — в дверях пристройки, они не вошли в дом, но я видела, как они смотрят: Хельге, Свен и Андерс, — и их жёлтые глаза светились в темноте, и крестьяне косились на них, но не боялись, потому что понимали: это защита.