Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 48 – Надежда Соколова

После ужина я отвела старшего в сторону — в сени, где было тихо, где никто не слышал, — и спросила, и голос мой был ровный, спокойный:

— Как тебя зовут?

— Харальд, — ответил он. — Харальд из-за реки. Мы все оттуда. Сорок семей. Все — бывшие баронские. Все — без земли.

— Харальд, — сказала я, и я почувствовала, как его имя ложится на язык, как что-то, что останется. — Я не обещаю вам лёгкой жизни. Здесь тяжело. Земля не всегда добрая. Зима долгая. Работы много. Но я обещаю вам одно: вас не обманут, не прогонят, не бросят. Если вы будете работать — вы будете жить. Если вы будете платить — вы будете под защитой. Если вы будете с нами — вы будете своими.

Он посмотрел на меня. Долго — так долго, что я начала думать, что он не ответит, — и в его глазах было что-то, что я видела раньше: у Сальмы, у Ивара, у волков, у всех, кто приходил ко мне с потерянным домом. Недоверие. Не к людям — к словам. К обещаниям. К тому, что говорят, а потом не делают. Потом сказал, и голос его был тихий, но твёрдый:

— Мы это слышали. От барона. Он тоже обещал.

— Барон умер, — сказала я, и голос мой был спокойный, без горечи, без обиды, — просто правда. — И его обещания умерли вместе с ним. Я жива. И мои обещания живые. Приезжайте. Стройте. Платите. Живите. Увидите сами.

Он кивнул. Медленно. Как кивают люди, которые хотят верить, но боятся — потому что верить больно, потому что верить страшно, потому что верить — значит снова потерять, если не сбудется. Потом сказал, и в его голосе было что-то, что я не слышала раньше: не решение, а что-то большее — доверие. Осторожное, хрупкое, но настоящее.

— Мы приедем.

Ночью они спали в сарае — на сене, под тёплыми одеялами, которые мы им дали, — двенадцать человек, — и я видела, как они засыпают: медленно, с трудом, как засыпают люди, которые привыкли спать вполглаза, которые не верят, что можно спать спокойно. В сарае, который мы починили зимой, — том самом, где стояли коровы и козы, где пахло сеном и молоком, — они лежали и дышали, и это дыхание было как что-то, что нельзя купить, как что-то, что даётся даром. Утром они ушли — с Гуннаром, в деревни, на пустошь, смотреть, решать, строить. Я стояла на крыльце — на том самом крыльце, где зимой замерзала за пять минут, где слушала ветер, где смотрела на белое поле, — и смотрела, как они уходят. Двенадцать человек. Усталых. Голодных. В латаной одежде. Но с надеждой — в глазах, в походке, в том, как они шли. И я знала: они вернутся. Не сегодня. Не завтра. Но вернутся. С семьями. С инструментами. С желанием. И тогда — на пустоши, за холмом, — начнётся новая жизнь. Новая деревня. Новая земля. И это будет наше — не их, не чужое, — а наше, общее. И я улыбнулась, и пошла в дом, и затопила печку, и поставила чайник, и стала ждать.

Гуннар вернулся из деревень через три дня. Он уехал с Харальдом и его людьми, а вернулся один — усталый, в грязном плаще, с мокрыми сапогами, с лицом, на котором осела дорожная пыль, но с довольным выражением, которое я видела редко и ценила. Я встретила его у калитки — я ждала, я всегда ждала, стояла и смотрела на дорогу, на поворот, на то место, где земля сходится с небом, — и по тому, как он шёл, как держал спину — прямо, без усталости, — как кивнул мне, я поняла: всё получилось. Он спрыгнул с лошади — тяжело, с усилием, потому что три дня в седле дают о себе знать, — отдал поводья Бертрану, который вышел встретить молча, как всегда, и пошёл в дом, и я за ним. Марта уже грела чайник — большой, медный, который шипел и плевался паром, — Астрид ставила на стол хлеб, серый, свежий, ещё тёплый, Сигрид — сыр и масло. Мы сели за стол, и он начал рассказывать, и голос его был ровный, деловой, но в нём была усталость и что-то ещё — гордость, может быть, или облегчение.