Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 3 – Майя Саммер

Это был он. Тот самый «слуга». Надсмотрщик. Палач.

Дверца захлопнулась. Плач ребёнка постепенно стих. В карете воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс и тяжёлым, прерывистым дыханием служанки.

Так.

Значит, так. Я мертва. Ефросинья Петрова, сорока восьми лет, оператор, погибла, ловя мальчишку с четвёртого этажа.

А теперь я — Фрея Рунгерд, восемнадцати лет, только что родившая, слабая, преданная мужем, обречённая на смерть в глухом поместье где-то на краю этого чужого, жестокого мира.

Паника, чёрная и бездонная, попыталась подняться изнутри, затопить разум. Я закрыла глаза, впиваясь ногтями в колючую ткань подстилки. Нет. Нет, Ефросинья. Ты не для того прожила свою нелёгкую жизнь, дважды поднимаясь после разводов, ночами слушая чужие трагедии на телефоне доверия, и не для того в конце концов шагнула вперёд за ребёнком, чтобы сдаться вот так.

Здесь, в этом теле, лежащем на дне кареты, есть ещё одна жизнь. Маленькая, беззащитная, пищащая в корзине. И она зависит сейчас только от меня.

Мне нужно думать. Но мозг, разрывающийся между обрывками чужих воспоминаний (зимы в Имире, уроки этикета, запах воска и ладана в замковой часовне) и трезвым, циничным опытом женщины, повидавшей всякое, отказывался работать.

Слабость затуманивала сознание. Холод проникал сквозь тонкое платье и жалкое покрывало. Я вспомнила пронизывающие ветра, долгие зимы, о которых «помнила» Фрея.

Альмир, дальнее поместье… Туда нас и везут. На смерть.

Карета начала замедлять ход. Сердце заколотилось где-то в горле. «Скоро остановимся». Что будет, когда остановимся? Ханс откроет дверцу. И что? Он не станет душить нас здесь, при служанке. Нет. Их план тоньше, подлее. «Голод и холод». Значит, на первой же остановке нужно проявить… что? Слабость? Или наоборот? Признаки жизни. Воли.

Я снова открыла глаза.

— Как тебя зовут? — спросила я служанку, заставив свой голос звучать как можно тверже, хотя это далось огромным усилием.

Девушка вздрогнула.

— Грета, ваша светлость.

— Грета. Ребёнок… дочка… она всё время плачет?

— Нет-нет, — девушка покачала головой. — Она славная. Только когда очень уж трясёт, или… или когда голодная.

— Молока хватит?

Грета неуверенно пожала плечами.

— На день-два… Потом… не знаю. Господин Ханс сказал, в деревнях по пути можно будет взять.

Он сказал. Но сделает ли? Скорее всего, нет. Или возьмёт испорченное.

Карета с грохотом и скрипом окончательно остановилась. Снаружи послышались голоса — грубый окрик Ханса и чей-то ответный, крестьянский, покорный. Дверца распахнулась.

В проёме, заливаемом холодным серым светом хмурого дня, стоял Ханс. За его спиной виднелся участок утоптанной земли, пара покосившихся строений — похоже, постоялый двор где-то на проселочной дороге — и мрачные, поросшие хвойным лесом холмы. Воздух, ворвавшийся внутрь, был влажным, холодным и пах смолой и прелыми листьями.

— Выходи, — бросил он, глядя на Грету. — Покорми кобыл, принеси воды. А ты, — его глаза упёрлись в меня, — если жива ещё, не зевай. Отправляй нужду, пока есть время. Дальше без остановок пойдём до ночлега.

Он говорил со мной, как с последней скотиной. Хотя я в этом мире заняла место княжны.

Грета, боязливо кивнув, осторожно поставила корзину на скамью и вылезла наружу. Я осталась одна под его тяжёлым, оценивающим взглядом. Он смотрел, как бы проверяя, насколько я уже близка к тому, чтобы «сдохнуть по дороге».