Книга Психотомия, страница 12 – Игорь Артюхов

— Я сама уже три укола сделала. А они, гады, молчат. Потому что заказ! Им же наплевать, сколько народу ляжет. Вы понимаете? Вы-то хоть понимаете, доктор? Пока не поздно! Пока больницы не завалены! А то будет как в том году – только тогда трупы в рефрижераторах возили, а теперь уже и рефрижераторов не хватит. Оцепить! Немедленно! И вакцинировать всех – от младенцев до пенсионеров. А кто откажется – пусть подпишет, что сам себя убил. Я требую!

Ознобин прыснул смешком, но, что называется, про себя, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул. Он сам ещё не понял, кто перед ним: будущая жертва карательной психиатрии или человеку действительно нужно вызывать психбригаду.

Доктор аккуратно поставил на пол ящик с медикаментами.

— Простите, как вас зовут?

— Ирина Фёдоровна Ковалёва! – отчеканила женщина.

— Ирина Фёдоровна, – вздохнул он, – смотрите сами. У меня чего есть? Перчатки – раз, маска – два. И всё. Больше нам на работе не выдают, пока, как говорится, петух жареный в одно место не клюнет. Вы уж позвольте, я вас здесь, на пороге, быстренько осмотрю. Мне для начальства бумагу оформлять, а врать в неё не хочется – совесть, знаете, ещё не до конца мне вывели. Я всё-таки патриот. Давайте хоть температуру померим, а дальше я сам ваше сообщение куда надо направлю. – он ткнул пальцем вверх, мол, вышестоящие инстанции, сами понимаете. Говорил уверенно, спокойно, без напускного заигрывания.

— Значит так, доктор, температуру я уже сама померила: тридцать восемь, бывает и выше, потому что вирусная нагрузка в нашем доме огромная. Жильцы абсолютно безответственные, я к каждому ходила, в каждую дверь стучала, говорила, что нужно вакцинироваться, но меня не слушают, представляете! Я сама уже три вакцины поставила, личным примером показываю!

— И что же, поставили три вакцины – и всё равно болеете? – вырвалось у Игната раньше, чем он успел подумать.

Он тут же мысленно дал себе подзатыльник, но в наступившей тишине разглядел сквозь тающий налёт на запотевших стёклах пациентки два зрачка – острых, колючих, как зубчики пилы.

— Я больная! – сказала Ковалёва, и голос у неё вдруг сломался, потерял ту металлическую уверенность, что была минуту назад. Теперь он с трудом пробивался из-под респиратора – глухо, сипло, почти жалобно. – У меня инфекция. У меня даже эта… как её… – она замялась, пошевелила пальцами у виска, будто выуживала слово из тумана, – низкая сатурналия…

— Сатурация. – поправил тихо Ознобин, опасаясь, что его вот-вот выдадут дрожащие от напряжения скулы.

Он внимательнее присмотрелся к Ковалёвой, которую со всех сторон обливал этот бледно-фиолетовый свет кварцевой лампы. В её свечении защитный костюм казался ещё более чужим и нелепым. Костюм наверняка надёжно скрывал её от несуществующей инфекции, но комбинезон трещал по швам, туго обтягивая колоссально объёмные бёдра и грудь, а респиратор едва налезал на широкое, заплывшее жиром лицо. Она была не просто полной – она была огромной!.

Это было ожирение, которое уже перешагнуло ту грань, за которой начинается не жизнь, а медленное, мучительное умирание для пациента и такая же мучительная работа для врачей, к которым, не дай бог, такие, как она, попадут на операционный стол. Игнат вспомнил, как в студенчестве ухаживал за такими же: возил на кресле-каталке на обследования, буквально на пределе сил толкая перед собой расплывшуюся от отёков очередную «корвалоловую медузу» из отделения эндокринологии со стёртыми суставами, атрофированными мышцами и вечными, гниющими пролежнями. Ковалёва была уже на той самой грани, просто пока ещё держалась на ногах и даже умудрялась бегать по этажам к соседям, а её крупнопузырчатые хрипы слышались без фонендоскопа – тяжёлые, громкие, влажные.