Книга Психотомия, страница 15 – Игорь Артюхов

Федя, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное, направился к матрасу, перешагивая через бутылки. Затем споткнулся о пустую коробку, выругался матерно, но всё же дошёл.

— Танька, слышь! – он с размаху шлёпнул по заднице свою этиловую компаньоншу. – Доктор приехал! Проснись!

Из-под ветоши прохрипел прокуренный, злой женский голос:

— Уйди, нахер!

Танька ещё глубже зарылась в тряпьё, отворачиваясь к стене, и только голая ляжка осталась снаружи, неприкрытая дырявым одеялом.

А на диване застыл тощий силуэт. Голова запрокинута, белки глаз помутневшие, жёлтые, сухой, почти беззубый рот был раскрыт, будто в беззвучном крике о помощи. Костлявые руки замерли в странном жесте: одна на весу с растопыренными пальцами, другая прижата к груди, словно старик до последних сил пытался от кого-то отмахнуться. Казалось, его сначала утопили в болоте, а потом высушили на солнце, чтобы сдать в анатомический музей. Дед был истощён до крайности: рёбра выпирали из-под жёлтой, пергаментной кожи, ключицы торчали как какая-то вешалка, а трупные пятна расползлись по спине и ногам сине-багровыми разводами.

Игнат вздохнул, надел перчатки – резина противно скрипнула, обхватив пальцы. Он рефлекторно задержал дыхание, хотя труп ещё не разложился до вырвиглазной вони, а запах напоминал лишь отдалённо немного прелое сено. Он, поморщившись, взялся за холодное, липкое плечо деда и чуть приподнял его, заглядывая под спину. Тело нехотя поддалось и кожа от дивана отлипала с тихим, мокрым звуком. На пояснице и ягодицах уже расползлись сине-багровые пятна – неровные, с размытыми краями.

Ознобин прижал подушечки пальцев к холодной, негнущейся шее, туда, где должна была биться сонная артерия. Жест абсолютно бессмысленный, учитывая зияющие посмертные высохшие озёра на коже, которые он только что увидел.

— Мужчина! – позвал он для проформы, и голос прозвучал глухо в этой затхлой тишине.

— Ч-чего? – Федя громко икнул, прижимая к груди полупустую бутылку с какой-то белёсой жижей.

— Умерший вам кем приходится? – повысил голос доктор, перекрывая храп Таньки, который вдруг стал громче, будто она почувствовала конкуренцию.

— Э… этот? – Федя ткнул грязным пальцем – с чёрной каймой под ногтем, с заусенцами – в сторону дивана. – Дед… Дед наш, понял? Отец бати, короче… Как – умерший?

На секунду его заплывшие глаза округлились – в них мелькнуло что-то похожее на человеческое, на испуг, даже на горе, – а красное, шелушащееся лицо раздулось какой-то воинственной задумчивостью, будто он пытался сообразить, что теперь с этим делать.

— Значит… Надо помянуть, – выдохнул он с прорезавшейся деловитостью в голосе.

Федя приложился к горлу бутылки, сделал несколько жадных, захлёбывающихся глотков, а потом, даже не попытавшись удержаться на ногах, рухнул навзничь прямо в мусорный снег и моментально захрапел – громко, с присвистом, в стать своей подруге.

Игнат выпрямился, огляделся. Диван, на котором застыл дед, был старым, с прорезавшимся дерматином, и из прорех лезла жёлтая поролоновая крошка. Рядом, на шатком столике из ДСП, громоздилась гора газет, какие-то бесплатные объявления, рекламные проспекты, и всё это вперемешку с гранёными стаканами, в которых уже давно ничего не было, кроме мутных разводов.

На краю стола, придавленный рюмкой, лежал паспорт старого образца, с выцветшей красной обложкой и потёртыми углами. Он взял его, открыл. Чёрно-белая фотография – молодой мужчина с высоким лбом, чёрными усами и почему-то улыбающийся, чем-то очень отдалённо напоминавший мертвеца.