Книга Психотомия, страница 141 – Игорь Артюхов

Она закрыла глаза, и память выдавила из себя тот давний, тяжёлый от страха и расчёта день, когда она почуяла нутром, что беременна. Это не было сначала радостью. Это был холодный серотониновый всплеск, скрутивший кишечник в тугой узел от предвкушения перспектив. Она помнила, как сидела в съёмной квартирке, оплаченной им, и трогала плоский живот. Там набухало новое существо – нет, не обуза, а её билет и оружие. Настоящий, увесистый гвоздь, которым она намертво прибьёт к себе этого солидного, пахнущего властью мужчину. Лида искала самые безжалостные фразы:

— Ребёнка оставляем. Либо ты нас обеспечиваешь, либо я иду в ректорат и к губернатору – и плакала твоя карьера!

Но внутри тогда всё предательски вибрировало: а вдруг не поведётся? Вдруг вышвырнет, а потом просто откупится от кого надо? Но с округляющимся животом рос азарт, грязный и острый. И она выиграла! Разрыдалась тогда у него на руках вовсе не от любви, а от всепоглощающего чувства победы.

Она получила всё, что хотела: квартиру в центре, поездки на Мальдивы, подарки, деньги и место в поликлинике. Но сейчас, вдыхая спёртый воздух такси с ароматизатором «ёлочкой», она понимала: тот гвоздь пронзил и её собственную жизнь, приковав к чужому человеку в огромном, пустом доме. И теперь этот шрам ноет сильнее, чем тогда шрам после кесарева сечения. Ведь Максим никак не хотел рождаться, а потом упёрся в ягодичном предлежании, будто не спешил выходить в этот мир. Врачи тогда буквально вытащили его оттуда.

Материнство накрыло её медленным, изнуряющим приливом. Сначала было маленькое, тёплое существо у груди и первые месяцы, густые, как молочный суп: бессонные ночи, слипшиеся веки, навязчивый запах присыпки. Она полюбила его тогда этой инстинктивной любовью-обязанностью, в которой не оставалось места ей самой. Каждый его неуклюжий шаг и новое слово вроде и радовали, но одновременно отдаляли. Недавний комок, перемазанный околоплодными водами, становился отдельным человеком, а её роль сводилась к функции: накормить, одеть, отвести в школу. Она видела всё. Видела, как растёт её любимая, но тотальная бестолочь. Ловила его пустой взгляд и понимала, что он так же одинок в своём мире, как она – в своём. Так и поглядывали они друг на друга сквозь толстое стекло домашних забот.

Она пыталась пробиться. Скорее чтобы проверить, жива ли сама, умеет ли чувствовать. Садилась за уроки, гладила его по голове, хвалила за выведенное с пятой попытки нужное слово. Но чем сильнее были попытки погрузиться, тем плотнее сковывала апатия. Эта любовь была как тяжёлый, мокрый плащ в сырую погоду: он грел дурным, влажным теплом, от которого костенели мышцы и хотелось сгорбиться. Она ощущала её физически – онемевшими пальцами, которые впустую гладили сына по волосам, натыкаясь на стену отчуждения. Максим просто отворачивался к стене, и её рука застывала в воздухе. Любовь к сыну стала невыносимой и безответной как ноющий нерв в зубе, к которому привыкаешь, пока не прикусишь чего-то слишком горячего.

Выйдя из такси и поднимаясь в лифте, она машинально проверила макияж в зеркале-блюдце. Ничего не выдавало. Никто не узнает, что час назад она, задрав голову, заливисто смеялась, а потом плакала, прижавшись лбом к чужому плечу.

Она прокручивала в голове будущий разговор, как киноплёнку, останавливаясь на кадрах и разглядывая лицо своего супруга, выражающее секундное, почти детское недоумение. Этот миг растерянности был ей даже сладок: наконец-то что-то настоящее, не ректорская маска… Она репетировала не слова, а паузы между ними. Ту тяжёлую тишину, что повиснет после фразы: «Так больше не может продолжаться».