Книга Психотомия, страница 142 – Игорь Артюхов

Ей сводило живот, как перед падением. Это был ужас не перед Протасовым, а перед актом рассечения привычной жизни, за которым перспективы совершенно неясные. Но лучше ужасный конец, нежели ужас без конца.

Лида вошла на кухню. Воздух ударил в нос – густой, спёртый, с примесью чего-то металлического. За столом сидел Леонид и ел яичницу с нарочитым спокойствием.

— Привет, – сказал он, не глядя на неё. – Ужин на плите.

Мать увидела Максима в углу. Сгорбленного, с неузнаваемым лицом: левый глаз заплыл и превратился в узкую воспалённую щель, окружённую багрово-синей кожей, в стеклянной глубине второго глаза, чуть приоткрытого, плавал животный страх. Разбитые губы распухли, в уголках запеклась кровь, а из носа сочилась алая нитка, которую он втягивал обратно с тихим всхлипом. Рубашка на вороте была порвана, а на светлой её ткани темнели грязно-рыжие, кровавые пятна.

Она подошла ближе, и её тело начало трястись мелкой, неконтролируемой дрожью. Она смотрела на это изуродованное, чужое лицо, трясущиеся руки, на эту молчаливую, покорную боль, и почувствовала, как что-то внутри неё с треском оборвалось.

— Ты что, его убить хотел?! – закричала она, и в этот момент её собственное тело отозвалось внезапной, тупой болью внизу живота. Старой, забытой, будто нерв в зарубцевавшейся ране зачем-то снова дрогнул. Её взгляд упал на нож, лежавший рядом с тарелкой.

— Вали в комнату! – буднично и как-то беззлобно произнёс Протасов, махнув рукой сыну, и тот мгновенно убежал, оттирая нос.

Леонид Никодимович указал на стул оцепеневшей жене, которая медленно, с маской ужаса на лице, присела на него.

Его голос, обычно звучавший как металл по стеклу, теперь был приглушённым и сбивчивым. Он, с трудом выговаривая слова, начал свой рассказ. Он перечислял череду катастроф, словно зачитывал протокол допроса самого себя. Каждый новый эпизод – с микроволновкой, с перепутанным адресом, с ампутированной рукой, с разбитой аппаратурой – он описывал с леденящей детализацией, будто присутствовал там лично.

— И самое страшное, я до сих пор не понимаю, что произошло в наркодиспансере тогда… – задумчиво произнёс Протасов, начав растирать ладонями седоватые виски.

— Ну, ты же не думаешь, что наш Максим схватил нож и пациентов порешал?

Лида сидела напротив, отложив в сторону смартфон, что уже было жестом невиданной вовлечённости. Лёгкое подёргивание век и суженные зрачки выдавали внутреннюю работу, анализ и сортировку поступающей чудовищной информации. Лида впитывала не только факты, но и нарастающую растерянность в голосе мужа, которую она никогда прежде не слышала.

Неожиданно для самой себя она заговорила сама, оглянувшись в сторону комнаты, где оттирался Максим, беззвучно всхлипывая. В её интонациях зазвучала сочувствующая, но твёрдая убеждённость: их сын – не преступник, а человек, попавший в чуждую ему среду. Многие инциденты виделись ей слишком уж странными, чуть ли не спланированными кем-то. Она методично, шаг за шагом, подводила мужа к единственному выходу: надо позволить Максиму доучиться в тишине и определиться самому.

— Quieta non movere, – произнесла она.

Спина Протасова, застывшая в осанке руководителя, понемногу сгибалась, пока говорила Лида. Он с удивлением ощутил, как утихает дрожь в пальцах. Он смотрел на её руку, лежавшую поверх его, и впервые за годы видел не холодную спутницу, а человека, разделяющего тяжесть его падения.