Книга Психотомия, страница 151 – Игорь Артюхов

Коридор сделал один плавный поворот и неожиданно оборвался.

Максим замер на пороге. Пространство перед ним явилось огромным залом неправильной формы, уходящим в такую глубокую темноту, что противоположную стену не брал даже отблеск факелов. А их держали десятки людей в чёрных балахонах, застывших вдоль стен. Потолок терялся во мраке, из которого свисали огромные, жилистые, массивные корни. Пол был усыпан то ли щебнем, то ли каким-то другим дроблёным камнем, а посреди него, в самом центре, лежала бесформенная плита. Максим, задержав дыхание, вглядывался в безликие фигуры. Балахоны сливались с рыжеющей темнотой, и только блики огня скользили по грубым складкам ткани.

В двух шагах от камня стоял человек. Капюшон был откинут на плечи, а факел в правой руке резко высвечивал знакомое лицо – это был главный врач, с которым Максим разговаривал всего два часа назад.

— Вы знаете, Максим, какие ещё проблемы в нашей системе, помимо дураков наверху и коррупции? – начал главврач с торжественной ноткой в голосе, который отзывался по пещере длинным эхом. – Это такие, как вы. Пустые места. Люди, которых система не может ни выучить, ни выгнать. Она перебрасывает их с места на место, как бракованные детали. И вот мы здесь, в грязи и крови, пытаемся хоть что-то починить, а нам сверху подсылают таких… контролёров. Маленьких, никчёмных, которые ничего не смыслят в деле, зато внимательно слушают: не тем ли тоном врач сказал «здравствуйте»? Нас контролируют те, кто сам не исправится ни под каким надзором.

Голос главврача приобрёл отчётливые, почти протокольные интонации. Он повернул голову к толпе:

— Были слухи, Леонид Никодимович, что через месяц-другой он угробил бы кого-нибудь ещё. Мы, врачи, имеем право на ошибку, но у тех, кто взял на себя ношу стеречь человеческое здоровье, есть и другая привилегия – право ошибку исправить.

Он выдержал паузу, в которой слышалось только потрескивание огня.

— И поэтому это дело мы сейчас прекратим, – закончил он почти по-деловому и отступил в тень, и толпа беззвучно дрогнула и расступилась. Из первого ряда шагнул вперёд человек в чёрном. Резким движением Леонид Никодимович Протасов скинул капюшон, обнажив строгое лицо с сфокусированным взглядом. В его руке блеснул револьвер с массивным серебряным барабаном и фигурной рукоятью из тёмного дерева.

Протасов-старший повернулся к сыну и нажал на курок. После хлопка лицо Максима даже не дрогнуло, оно погасло мгновенно, будто изнутри по команде выключили единственную лампочку, едва подсвечивавшую его глаза. Он упал на колени с открытыми, уже ничего не видящими глазами, но из толпы тут же метнулась фигура, с которой на бегу слетел капюшон. Это была та самая остролицая женщина, сдавшая Максиму квартиру, которая, подхватив падающее тело, резко наклонила его вперёд, подставив под бьющую из сердца струю позолоченную чашу на высокой ножке. Она наполнила её и небрежно отпихнула мертвеца в сторону. Тело глухо шлёпнулось о землю, уткнувшись навсегда опустевшим лицом в подземную пыль.

Женщина поднялась, держа чашу двумя руками, и поднесла её Протасову. Тот взял рукоять, ощутив, как холодное железо и треснутая позолота врезались в ладонь.

Его взгляд упал на почти чёрную жидкость, заполнившую чашу до краёв, поверхность которой была гладкой, почти зеркальной. В этой тёмной глади он увидел отражение. Не своё нынешнее лицо – седое, с глубокими бороздами. Волосы гуще, лицо плотное, без вечной усталой обвислости кожи. На него из чаши смотрел он сам… Но только двадцать лет назад, когда ещё его плечи не ощутили тепло ректорской мантии.