Книга Психотомия, страница 204 – Игорь Артюхов

Внизу, в холле, его поджидал ещё один пациент.

— О, доктор! – с нарочитой неискренностью обрадовался тот. – А мне вы говорили про саркому кости, а это просто старая травма оказалась!

Лавров отшатнулся. В одну сторону – толпа, в другую – ещё больше людей, трясущих бумагами и перебивающих друг друга в попытке до него докричаться. И тогда его взгляд упал на дверь. Туалет. Он рванул к ней, влетел внутрь и, задыхаясь, прислонился к прохладной поверхности, щёлкнув замком.

Тотчас же снаружи раздались первые грохочущие удары в дверь.

— Доктор! Выйдите! Объясните! Доктор, вы что там делаете?

Оторвав от двери саднящую спину, Лавров подошёл к зеркалу.

Над его плечами уже вздымался горб, прорвавшийся через халат, покрытый тонкой натянутой кожей, сквозь которую проступали багровые жилы. Он смотрел на это без крика. Без паники. С той самой холодной, выжженной ясностью, которую увидел в зеркале сегодня утром. Но внезапно боль вспыхнула с новой, нечеловеческой силой, выгибая ему спину. В зеркале его отражение начало плыть, искажаться, как водная гладь, в которую бросили камень. Кожа на скулах и лбу натянулась, а в кармане рвущегося на туловище халата нечто тронулось, зашипело, издав запах палёного пластика. Трудовая книжка упала на кафель, синяя обложка почернела, вздулась пузырями и с хрустом раскрылась на странице с печатью, которая тут же выгорела пламенем по своим контурам.

В зеркале Лавров увидел, как кожа на его лице начала двигаться, скулы поплыли, подбородок вытянулся, обнажая удлиняющиеся зубы. Из пор полезла густая щетинистая шерсть. Его собственные глаза в отражении становились всё больше, круглее, пока не превратились в жёлтые подвижные медузы с горизонтальными зрачками.

Кожа на спине лопнула с мокрым шлепком, и затем из развороченной плоти, обливаясь кровью и лимфой, вынеслась на змеиной шее морда, покрытая слизью, с крошечными свиными глазками-бусинками и раздвоенной верхней губой, обнажающей игольчатые зубы. Она хрипло выла, и её крик слился с его собственным воплем, вырвавшимся через обросшую шерстью челюсть. Его уши заострились и отползли к макушке, а ногти на руках, посинев, выгнулись и вытянулись в грязные серповидные когти. Сами руки тем временем распухли, надулись, покрываясь буграми твёрдых мышц.

И он начал расти. Потолок заскрипел, затем с грохотом обрушился ему на спину вместе с кричащим персоналом и пациентами, разбивавшими себе об пол головы и кости.

Из его спины, с хрустом позвонков, одна за другой лезли другие звериные головы: одна – с такими же выпученными бельмастыми глазами, вторая – с козлиной бородкой и пустыми глазницами, третья – с длинным, как у насекомого, хоботком, и ещё три таких же – неказистых, уродливых, воющих из своих слизистых пастей так, что содрогалась вся округа.

Он выпрямлялся во весь свой новый чудовищный рост, продолжая проламывать этаж за этажом, с которых, хватаясь за простыни и стойки для капельниц, продолжали с криками падать вниз люди. Кирпичи, бетонные плиты и арматура крошились, пока из копчика вырывался огромный хвост – чешуйчатый и тяжёлый, с наконечником как у скорпиона.

Он стоял, возвышаясь над руинами диспансера, и его многоголовый взор упал на город. Тот самый город, который ещё час назад был тёплым и радостным , теперь горел.