Книга Психотомия, страница 205 – Игорь Артюхов

Зверь увидел, как вдали на реке лопнула дамба и стена чёрной, кишащей мусором воды ринулась на спальные районы, сметая машины и дома как щепки. Люди, маленькие, как муравьи, металися в панике, их крики сливались в один тонкий пронзительный визг. Где-то за городом в небо взмыли клубы дыма и пламени – это рвались нефтехранилища. Земля содрогалась, и асфальт на улицах лопался, обнажая зияющие трещины, в которые проваливались дома и автомобили вместе с пассажирами. Над городом закружили стаи ворон, которые своим каркающим рёвом заглушали крики бегущих без оглядки человеческих фигурок, под ногами у которых уже клубился красный, как кровь, туман.

Зверь опустил головы, услышав пищащий звук – будто до него пыталась докричаться небольшая колония муравьёв. Он фыркнул своими головами, увидев у своих когтистых лап кучку людей – тех самых, которые продолжали гневно трясти перед Лавровым бумажками с диагнозами.

Он поднял огромную лапу, покрытую щетиной и струпьями, и с ленивым равнодушием, подобающим сытому зверю, опустил её сверху. И после приглушённого, чавкнувшего хруста всё наконец смолкло.

* * *

И вознёсся Зверь превыше облаков, столбом семиглавым, ядовитым грибом. Семь глав его были яко венец багровый на челе исполинском.

И семь голов его изрыгали не просто пламень, но каждая – свою погибель: первая сеяла мор, вторая – безумие людское, третья – забвение, четвёртая – ненависть брата к брату, пятая – голод лютый, шестая – тьму, в которой праведники слепнут, а седьмая же – тихие соблазны сладостные, что страшнее всех прочих.

И был весь образ Зверя подобен грибу тому, что вырастает на почве, гневом солнечным опалённой, коего нога – смерти столп, а глава – человеческий венец всесожжения.

И открылась взору Зверя земля Русская.

И вот, в Нижегородской степи возгорелся свет, ярый паче тысячи солнц. Ослепительная белизна, что прожигает разум и душу, пожирала города и веси. Стена огненная, что шла вслед за светом, обратила в пар реки Волжские, и стекло расплавленное потекло вместо вод по иссохшим руслам.

На Урале горы распадались на камни, и огонь, словно раскалённое дыхание, пожирал леса Свердловские. Там, где стояли великие заводы, чадившие к небу, ныне зияли раны расплавленного металла. Цеха, доселе незыблемые, погребли под обломками тысячи душ. А в Челябинской долине вода превратилась в густую чёрную кровь, в которой захлёбывалось всё живое.

В Сибири земля разверзла уста свои: Томская область погрузилась во тьму преисподней, и многоквартирные панельные громады уходили под землю целиком. А по просторам Красноярским пронеслись ветра ядовитые, солёные и колючие, истребляющие всякое дыхание и обращающие плоть в пыль. Плотины трескались, и воды Енисея, взбесившись, смывали всё на своём пути.

На Камчатке восстало море, вздувшись багровой кипящей пеной, поглотило людские жилища в пучине своей. Волны высотою с гору несли корабли как щепки.

В Калмыцких степях возгорелась сухая трава, и пламя, алчное и многоязыкое, достигло престола небесного. Горели посёлки и фермы, автомобили на трассах сплавлялись в единые груды металла, а воздух наполнился смрадом падшего скота и сладковатым духом горелой человеческой плоти.

И по всем городам и весям, от стольного града до дальних окраин, люди в ярости безумной обратили мечи друг на друга. В подземельях метро, что были доселе убежищем, ныне стояли воды кровавые по колено, и по ступеням эскалаторов, как тыквы спелые, катились отрубленные головы с застывшим ужасом в очах. Брат восставал на брата, сын на отца, мать на дитя своё.