Книга Чужой ребенок, страница 40 – Элли Чэндлер

Соседка не улыбнулась в ответ.

— Я не буду говорить о себе, — сказала я. — Я вообще ничего не буду объяснять. Три месяца назад мне объяснили за меня, и вы все это слышали.

Я обвела зал глазами.

Разумовский в первом ряду с прямой спиной. Кириллов рядом с ним, локти на коленях. Ленка где-то в середине. Девушка с диктофоном у стены, диктофон уже поднят. Станислав слева, в трёх метрах, руки в карманах.

И у задней стены, у самых дверей, — крупный мужчина в тёмном свитере, метр девяносто с лишним, плечи в проём.

Костя приехал.

Я отправила ему приглашение на адрес его зала в Люберцах, курьером, на том же плотном картоне. Я не была уверена, что он придёт. Он пришёл и встал сзади, у выхода, скрестив руки.

— Вы видите на экране мой бывший кабинет, — сказала я. — Двадцать девятое октября, без четверти три. Запись сделана системой видеонаблюдения холдинга. Звук пишется отдельно, микрофоны стоят в кабинетах руководства с двадцать первого года.

Я сделала паузу.

— Я включаю с тринадцатой минуты. Смотреть будем четыре минуты, дальше вы всё решите сами.

Сергей повернулся ко мне.

— Кать, — сказал он вслух, на весь зал. — Ты чего творишь?

— Сейчас увидишь.

Палец у меня на пульте не слушался.

Была одна секунда, короткая, я о ней потом вспоминала часто. Я стояла с поднятой рукой и понимала: сейчас в зале сидит беременная женщина, и через четыре минуты у неё не останется ни мужчины, ни репутации, ни денег. Через восемь недель она родит.

Я подумала об этом ровно секунду.

Потом вспомнила синий халат, завязанный на два узла, и её руку на животе в моей спальне.

Я нажала на пульт.

Картинка пошла.

Вика в кресле повернула голову. В кадр справа вошёл мужчина, огромный, в спортивной куртке, и сел на диван для посетителей.

Из колонок пошёл звук.

— Вик, я не понял. Мы вообще договаривались или нет?

Голос низкий, гулкий, чуть отстающий от губ на записи.

— Договаривались.

— Тогда объясни мне, почему я узнаю про своего ребёнка последним.

В зале кто-то втянул воздух.

Я стояла на сцене и смотрела в третий ряд.

Вика перестала улыбаться. Она сидела прямо, обеими руками на животе, и лицо у неё поехало: сначала недоумение, потом узнавание.

Она поняла на четвёртой секунде. Я засекала.

— Про своего, — сказала Вика с экрана. — Ты уверен?

— А чей он?

— Кость, ну не начинай.

Живая Вика в третьем ряду начала подниматься.

— Выключи, — сказала она.

Тихо. Никто не обернулся.

— Кость, я всё продумала, — говорил экран. — Мне надо два года. Я рожаю, сижу дома, оформляю на себя что могу, потом развожусь и забираю. И мы с тобой уедем куда захочешь, и у тебя будет свой зал, а не арендованный.

Сергей сидел рядом с ней и смотрел на экран.

Он смотрел, чуть подавшись вперёд, приоткрыв рот. Он ещё не понимал. Он слышал слова и складывал их, и ему требовалось время.

— А ребёнок?

— А ребёнок наш.

Кто-то в четвёртом ряду сказал: «Господи».

Вика встала. Она стояла в проходе, придерживая живот, и смотрела на меня через головы.

— Выключи! — Уже громко.

Я не выключила.

— Ты ему скажешь?

Пауза в записи. Полторы секунды, я знала их наизусть.

— Конечно, я скажу ему, что ребёнок от него.

И дальше — домашним, ласковым голосом. Восемь лет она благодарила меня этим голосом за кофе.

— Серёжа же импотент в плане зачатия. Он четыре года со своей Катькой жил и ни разу не попал. Он даже не знает, что у меня были другие. Он думает, у него всё в порядке, а у неё внутри поломка. Он в это верит, Кость. Он в это верит, потому что ему так спокойнее.