Книга Бедная овечка, страница 20 – Елена Лабрус

Настя подалась вперёд, вжалась в руль. Что-то в этой женщине было не так — в походке, в осанке, в том, как она двигалась. Пальто, шляпа, очки, словно специально подобранные так, чтобы узнать её было невозможно. Скорость. Она шла, будто опаздывала на поезд. Энергично, пружинисто, почти спортивно. Маленькая сумочка, в которую она вцепилась, словно готова была ею ударить.

Она вошла в ресторан.

Настя откинулась на сиденье. Сердце колотилось. Почему-то она была уверена, что Аркадий Борисович ждёт именно её. И почему-то, несмотря на маскировку, она показалась ей знакомой.

Что-то на уровне инстинктов. Не память, не образ — скорее ощущение. Неприятное ощущение, которая Настя испытала первый раз в жизни, когда… она точно помнила этот момент.

Она открыла телефон, пролистала фотографии. Нашла ту, которую искала, — скриншот со страницы Александра Завьялова, сделанный несколько месяцев назад, когда Настя, мучаясь любопытством и стыдом, искала его по соцсетям. На фото Саша стоял рядом с женой. Подпись: «С днём рождения, любимая!». Жена болезненно, вымученно улыбалась в камеру. Худенькое личико «с кулачок», как говорила Настина бабушка, острый носик, тонкие губы.

Настя посмотрела на фото. Посмотрела на дверь ресторана.

Это мог быть кто угодно, любая другая женщина, а тошнота, желчная горечь, что словно стояла в горле, — вовсе не ревность, а несвежий йогурт, что она съела на работе. Но как же, чёрт побери, они были похожи — эти ощущения, что она испытывала, глядя на фото Сашиной жены и на дверь ресторана, где с кем-то встречался Аркадий Борисович.

Сашина жена, Аля, была ниже его на голову, невысокой и тощей, как и женщина, что вошла.

Но Аля была больна. Аля еле ходила. С трудом могла сама дойти до магазина или погулять — разве что посидеть на улице на лавочке или съездить до больницы. Хрупкая, бледная, с анемией, низким давлением и обмороками, которые она называла приступами. Аля не могла так двигаться, не носила каблуки, не ходила по ресторанам, не встречалась в них с мужчинами.

Настя сидела в машине, смотрела на закрытую дверь ресторана и чувствовала себя глупо.

С чего она вообще решила, что встреча Борисовича связана с ней?

С чего решила, что её сообщение для него что-то значило?

— Господи, какая же я дура! — выдохнула она, но решила остаться.

Раз уж приехала, нужно сидеть до конца.

Настя ждала больше часа.

Начало темнеть. Зажглись фонари.

В салоне стало холодно. Она поёжилась, но не завела машина, чтобы включить печку — боялась привлечь внимание, боялась отвлечься хоть на секунду.

Рука с телефоном занемела, но Настя упрямо не выпускала его из рук.

А потом дверь ресторана открылась, и они вышли вместе: Борисович и женщина в пальто.

Остановились под козырьком. Аркадий говорил — резко, нервно, жестикулируя. Женщина стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Даже отсюда было ясно: она главная. Он — проситель, она — судья. Он настаивает, она возражает.

Анастасия Апелинская подняла телефон. Рука дрожала, но Настя заставила себя сосредоточиться и нажала на запись. Раз. Два. Три. Зум на максимум. Качество — дрянь: темно, далеко. Но главное — лица.

Аркадий Борисович повернулся к свету. Его обрюзгшее, раскрасневшееся лицо — чётко, узнаваемо.

Женщина стояла вполоборота, шляпа скрывала верхнюю часть лица. Но подбородок, губы, линия шеи… У Насти пересохло во рту.