Книга Жена Моцарта, страница 135 – Елена Лабрус

К счастью, если его это и тяготило, то он не подавал вида.

Даже не так: его тяготило не это.

Не просто так он был мрачен и зол на Элю, а Диана ревновала тоже не зря — вот что вдруг пришло мне на ум.

Я подпёрла рукой голову, оторвавшись от подушки и посмотрела на Антона внимательно. Он выкинул мусор и теперь стоял, опёршись спиной о кухонный стол с мойкой, чайником и плитой, которыми я пока не пользовалась, и снова крутил на пальце кольцо. Пару дней не видела эту печатку, но сегодня он опять её надел.

«Мальчик мой, я не трахнул ли ты в порыве злости на Элю Диану?» — прищурилась я, глядя, как он играет кольцом и желваками.

Не отсюда ли её шок, когда она увидела нас вместе?

Не оттуда ли его раздражение и слова: что она слишком много придумывает?

Или всему виной мои гормоны? И это я себе придумываю секс всех со всеми, потому что сама хочу секса. Невыносимо. Вот уж никогда бы не подумала, что, потерпев крах в личной жизни, стану настолько одержима, что по моим снам можно будет снимать порносериал. Но жизнь вносила свои коррективы: оказалось, максимально реалистичные и полные самых грязных фантазий сны при беременности, в комплексе с оргазмами, — едва ли не популярнее токсикоза.

— Потом у нас ещё древнегреческий, — с трудом вспомнила я о чём мы говорили с Бринном до этого. — А я, похоже, совершенно не склонна к языкам.

— Согласно последних исследований мозга, — он подкинул кольцо и поймал, — нет людей склонных или не склонных к языкам. Способность к обучению напрямую зависит от заинтересованности. Например, предмет, который ведёт преподаватель, который нравится, запоминается лучше. Так что самый надёжный способ выучить язык — влюбиться в препода.

— Эх, если бы латынь у нас вёл молодой мускулистый мужик, а не интеллигентная женщина в очках, за шестьдесят, у меня были бы шансы, — улыбнулась я (очередная серия кино с бритоголовым мускулистым ректором в строгих очках — интересно, а у Моцарта есть очки? — похоже, обеспечена) и протянула руку. — Не первый раз вижу у тебя это кольцо. Оно чьё?

— Отец дал. В Лондоне, — протянул мне Бринн печатку.

Из мрачного нуара настроения последних дней Бринн тоже почти вернулся в своё обычное ровное и благодушное. Но в тот момент, когда отдал мне кольцо, тяжело и мучительно вздохнул.

Я оценила этот вздох, как вздох человека, который что-то недоговаривает. Вынужден молчать, и это его гнетёт.

— Отец? Ваш отец его носил? — оживилась я, опустив ноги с кровати на пол.

После вялого безразличия, безысходности и апатии последних дней, не смотря на чёртовы изматывающие сны, мне было так больно, что я даже думать не могла ни о чём, что было связано с Моцартом. Но сейчас ко мне вернулся живой интерес к тому, что мы оставили, не закончив.

Конечно, совсем не перстень был тому виной.

— Понятия не имею, — с подозрением прищурился Бринн, глядя как я воодушевилась. — Вроде это даже чей-то герб, но я пока не разобрался чей.

«Мне нужна его личная вещь, чтобы сказать больше. То, что он держал в руках или носил», — тут же вспыхнули у меня в мозгу слова Кирки.

Я покрутила в руках тяжёлый мужской перстень-печатку в форме рыцарского щита с выпуклым схематичным изображением трёх ёлок, словно с детского рисунка, и трёх, наоборот, вдавленных внутрь, шариков под ними.