Книга Жена Моцарта, страница 134 – Елена Лабрус

Я лежала на кровати, обложившись учебниками. Бринн сидел за столом, доедая гамбургеры, что купил на двоих.

— А старый жилец куда делся? — он вытер пальцы, встал и приложил ухо к стене.

— Понятия не имею. Я его ни разу не видела. Только его трусы.

— Трусы?! — вернулся Бринн за стол.

— Ага. У нас общий балкон. И он сушил на нём бельё. Сука, я никогда не сдам эту чёртову латынь, — я захлопнула книгу  и включила телевизор.

Там опять показывали интервью красноволосой. Я поторопилась нажать «выкл» и упала на подушку.

— Да сколько можно? — возмутился Бринн. — Что других новостей нет? Пятый день одно и то же.

— Четвёртый, — поправила я, глядя в потолок. — Сегодня четверг.

И знала точно, что четвёртый. Моцарт дал мне три дня. Три дня на то, чтобы остыть, успокоиться, освоиться на новом месте и, чёрт его знает, на что ещё, а на четвёртый… поселился у меня за стенкой.

Откуда я знала, что это он?

Сегодня утром он собственной персоной вышел из соседнего номера одновременно со мной. В костюме с иголочки, рубашке, о воротничок которой можно порезаться, с пальто в руках. Снова выбритый до синевы. Строгий. Похудевший. Невозмутимый.

Придержал дверь на лестницу: можно было, конечно, поехать вниз на лифте, но третий этаж! И он точно знал, что я пойду пешком.

Потом в кафе на первом этаже, где с утра я каждый день выпивала чашку кофе без кофеина, мне подали полноценный завтрак, уже приготовленный и оплаченный, конечно. Моцарт сидел за соседним столиком с одинокой чашкой кофе и непогрешимо равнодушно листал в телефоне новости.

Помог надеть мне шубу, когда я встала, словно оказывал эту услугу между делом любой оказавшейся в его поле зрения женщине. Вышел на улицу вслед за мной.

Всю поездку в метро стоял у меня за спиной.

Всё так же молча проводил меня до университета.

И только когда я сдала в гардероб вещи и побежала вверх по лестнице, проводил меня взглядом и ушёл.

Перевернувшись на живот, я уткнулась лицом в подушку и улыбнулась.

Три дня я старалась о нём не думать. Тяжесть, словно у меня на душе лежал огромный валун, который я днём и ночью таскала с собой, забирала все силы. Я с трудом вставала, с трудом шла, с усилием впихивала в себя кофе и поминутно вздыхала, словно мне не хватало воздуха, чтобы полноценно дышать, и я добирала его глубокими вздохами.

Но сегодня с утра, когда я замерла у своей двери, увидев, как Моцарт запирает соседнюю квартиру, он словно свалился с души, этот камень. Я расправила плечи, вздёрнула подбородок. Моцарт сделал вид, что первый раз в жизни меня видит, просто открыл мне дверь и… всё изменилось.

И солнце на улице с утра светило ярче. И в метро вдруг стало не так душно и тесно. И лекции пролетели, а не тянулись. А йогурт с мюслями и свежей голубикой, что он заказал мне на завтрак, так уютно лежал в желудке, что меня почти не тошнило.

Я даже расстроилась, когда после занятий меня как обычно встретил Бринн.

Вняв моей просьбе, он опять говорил о чём угодно только не о Моцарте, но мне больше всего на свете снова хотелось говорить о нём. О нём об одном.

Ну не мусолить же снова ревность и необоснованные обиды Дианы. Я не боялась, что она наябедничает Моцарту — пусть ревнует: он меня отпустил, он вообще женат не на мне, так какие претензии у него могут быть к тому, с кем я встречаюсь, — я боялась, что Бринн будет напрягаться, его начнёт тяготить наша дружба и этот дамоклов меч чужого осуждения, сплетен и подозрений повиснет над ней, грозя лишить меня единственного друга.