Книга Что знает дождь, страница 18 – Елена Лабрус

— Он вас бьёт. И заставляет страдать. Вам без него будет лучше, — стояла я перед ней, как на эшафоте.

— Так это ты, значит, обо мне решила позаботиться? — усмехнулась она.

— О вас и Оксане. Она…

— Что ты знаешь о нас, девочка? Что ты знаешь о материнской любви?

— Марина Владимировна…

— Всё, заткнись! Наврала, так помалкивай уж. И не смей вмешивать в это Оксанку!

Я закрыла глаза, когда она развернулась и пошла обратно домой.

Вечером у них с Уродом были мир, согласие и благодать.

Тёть Марина приготовила ужин. Открыла бутылку вина. Они смеялись, обнимались. Она, как обычно, сидела у него на коленях. Потом они бурно трахались, и она стонала до хрипоты.

Я была даже рада: Урод так утомился, что заснул. Храпел на весь дом до утра.

А утром смерил меня взглядом. Хмыкнул:

— Это всё, что я должен был увидеть?

И уехал на работу.

Оксанка в тот день заболела, или сказалась больной, и в школу не пошла. Накануне я весь вечер пыталась с ней поговорить, но она давала понять, что ни видеть, ни слышать меня не хочет.

В школу я пришла одна. И первое слово, что мне сказали громко на весь класс вместо «здрасьте» стало — шлюха. А человек, который его сказал — Андрей Гринёв…

Самыми тяжёлыми были первые дни.

За спиной перешёптывались, на переменах косились.

Но потом я научилась стирать плевки с одежды, отмывать классную доску, где писали без особого разнообразия «шлюха», не лезть, не глядя, в рюкзак, чтобы не наткнуться на какую-нибудь гадость вроде использованного презерватива.

Я не пропустила ни одного дня, ни одного урока и всё ждала, когда же им надоест, когда Гринёв и свора его приближенных выдохнутся, новость перестанет быть новостью, и травить меня станет неинтересно. Задирать человека, которому всё равно, скучно. Училась я всё равно лучше всех. Контрольные писала на отлично. А когда его «бабы» решили избить меня после школы, на помощь снова пришла Оксанка.

Она даже слушать их не стала. Схватила бутылку, разбила о стену, сжав в руке горлышко.

— Ну давай, — подняла она «розочку», обращаясь к самой борзой из Гринёвских подружек.

— Да пошла ты, Сутулая, — попятилась та и повернулась к подругам. — Пошли, девки, а то эта психованная ещё порежет кого-нибудь. Что взять с сестры уголовника.

Как тряслась Оксанкина рука, выбросившая осколок, видела только я.

— А ты сильна, мать, — выдохнула я. Меня тоже трясло.

— С ними иначе нельзя. Стая понимает только силу. А ты сильней Гринёва. Урой его.

— Даже пачкаться не хочу. Он — никто, — отряхнула я руки, выкинув камень, который тоже подобрала на всякий случай. — За что он так тебя ненавидит?

Мы подняли с земли рюкзаки и побрели к дому. Оксанка ответила не сразу.

— За то, что трахнул.

— Кто? Гринёв?! — остановилась я так резко, что на меня налетел какой-то мужик, чудом остался на ногах, но наступил в лужу, выругался и заторопился дальше.

— Гринёв, — кивнула Оксанка. — И ему теперь стрёмно, понимаешь? Я ниже его достоинства. Сутулая, корявая, некрасивая. А он меня… трахнул, — выразительно взмахнув руками, усмехнулась она.

— Но, когда? — сдвинулась я ближе к проезжей части, и Оксанка пошла рядом.

— Ещё в прошлом году. На новогодние каникулы. Помнишь, мы ездили по путёвке. На неделю. Из нашего класса были только я и он.

— Да, конечно, — кивнула я. Хоть сама и не поехала, но помнила, что путёвка стоила дорого.