Книга Девушка в шляпе и собака на трёх лапах, страница 35 – Елена Лабрус

Все, кого она любила — умерли. Все, кто её любил — покинули этот мир.

Генка растёрла в руке комочек влажной земли. Она пришла сюда подумать о красивой женщине. Это её персональные поминки.

Не она помогла ей. И сожалела об этом. В последние секунды жизни ей было больно и страшно, а ведь Генка обещала, что этого не случится. Она подвела её. Не убить оказалось хуже, чем убить. Незнакомое чувство.

Она складывала два и два. Елену в парк привёз муж. Вайс пришёл с ней просто поговорить, и уже застал её мёртвой. Кто-то приходил между ними. И Генка не верила в естественные причины. Как не поверила она в её рак. Стойкий запах хлорки во всём доме, кашель, хрипота, кровь в стуле и рвоте — женщина сознательно травила себя хлорамином. Генка раскусила её на раз, и уговорила не усугублять последние дни своей жизни ненужными страданиями — она поможет ей. Только сильнее химиката, душу красивой, но такой несчастной женщины разъедало чувство вины.

Вина перед мальчиком, которого она оставила без отца. И перед мужем за то, что заставляла его общаться с сыном. В то лето парень приехал всего лишь с дежурным визитом, гордый своим дипломом Уэльского университета, презиравший эту дикую необразованную русскую, вторую жену отца, считая нескладной их старшую дочь и назойливым их младшего пятилетнего сына.

Но Лизе как раз исполнилось тринадцать, и она расцвела, округлилась и, что ещё более удивительно, без лишней скромности оценила, как удачно сложились в ней гены: изящество матери и яркость отца. Она росла красавицей и умела пользоваться этим. («А Вайс — рыжий, невнятный, напыщенный как индюк», — добавила Генка от себя, теперь, когда знала, кем оказался тот парень.) Елена же охарактеризовала его как «благородный английский денди». В их одноэтажной американской глуши, по её мнению, он, конечно, вскружил девочке голову. («Травка, секс и высокопарные разговоры о своих чувствах — с того времени Вайс мало продвинулся в методах охмурения», — была уверена Генка.) Герман сам застал их в постели и выставил сына.

Взрослый парень совратил невинную девочку. Если бы его тогда посадили, все остались бы живы, и не только члены их семьи. Но Лиза истерила, что наложит на себя руки (в тринадцать лет жизнь всегда кажется мрачной и бесконечной, как в плохой компьютерной игре), Герман настаивал на заявлении в полицию, а Елена металась между двух правд: дочь его соблазнила или парень её изнасиловал. Девочка росла с характером, но и парень оказался не подарок. Лизе удалось уговорить отца, но возненавидела она за это мать. Их мир дал трещину, а затем рухнул.

— Сынок, я же просила налить в бочку воды, чтобы она за день нагрелась, — женский голос из-за забора вывел Генку из раздумий.

— Сейчас налью, — а этот голос, прозвучавший обречённым вздохом, показался Генке знакомым.

— Сейчас налью, — передразнила его женщина. — Напомнила — сделал, не напомнила — забыл. Что за отношение к матери? Я бы сама налила, если бы не похороны.

— Давай! — парень. Недовольно, но требовательно.

— Иди куда собирался. Теперь я уже сама, — женщина вяло сопротивлялась, но парень всё же настоял на своём. В пустую бочку, отплёвываясь, полилась вода.

Генка сняла шляпу и осторожно заглянула через кирпичное окошко в заборе: пустой шезлонг на подстриженной траве, одинокая книжка. А вода лилась где-то совсем рядом. Она перенесла чурбак, на котором только что сидела. С его высоты соседский участок предстал перед ней совсем под другим углом, и крупный парень, держащий шланг, тоже.