Книга На букву "М", страница 60 – Елена Лабрус

— Пишем, сьер Лео, — назвала она меня на манер обращения в книге. Это авторское, типа «сэр».

— А на чём мы остановились? Не в предыдущей главе, где надо переписать эти вэлато крики на обычные, приглушённые, а в новой.

— На дуэли, — тяжело вздохнула она. — На жестокой, бесчеловечной, вопиюще неправильной дуэли. У меня сердце разрывается, что снова придётся эту сцену пережить.

Она права. Мы переписывали её третий раз. И третий раз я всё недоволен и недоволен. То слишком банально — дождь. И герой, получивший пулю в грудь навылет, ничком падает в грязь. То чересчур пафосно, когда бедняга умирает на руках возлюбленной, заливая её платье кровью. Последний, третий раз вышло более-менее и цвет алой лужи так правильно гармонировал с цветом нарядной осенней листвы. Но всё равно мне казалось что-то не то. Слабовато. Ожидаемо. Хоть и слезливо.

— А нельзя, чтобы этот несчастный белокурый юноша остался жив? — вдруг робко спросила Софья, перечитав мне описание последнего живописного смертоубийства. — Чтобы он не совсем умер?

— Нравятся блондины? — демонически усмехнулся я, неожиданно задохнувшись приступом неконтролируемой ревности.

— Не нравятся, что этот дьявол Бесс блондина практически казнил. А ведь тот в него попал. В самое сердце. Только не знал, что Бесс не может умереть, потому что бессмертен.

— О, да! — даже как-то отлегло у меня. В этом весь смысл. Иначе зачем засранцу провоцировать его на эту дуэль. И да, это казнь. За это Анна его и возненавидит.

— Но он же любит её!

— Жизнь несправедлива. А любовь… любовь никого не спасает.

— Читательницы вас четвертуют, — зашипела она.

— М-м-м, точно?

— Абищаю, — угрожающе постучала она пальцами по столу.

— Тогда это именно то, что нужно, — броском гадюки накрыл я своей её руку и не промахнулся. Не отпуская, встал, обогнул стол и, подвинув задницей ноутбук, оперся на край стола. — Расскажи мне о себе, — потянул, вынуждая её встать. — Расскажи мне, что ты чувствуешь в этой сцене.

— Это ужасное чувство.

Она была так близко, что сердце пустилось вскачь. И хоть я её не видел, она-то меня видит. Мои сомкнутые жёсткие губы. Щетину. Пульсирующую жилку на шее. Нервно дрогнувший кадык. Я представил себя, с пробитой грудью у неё на руках. И горячую кровь, что толчками в такт этой жилке течёт по её рукам. Как она пытается остановить пузырящуюся алую струю. Не понимая, что это не просто крошечная дырочка, пробившая лёгкое. И как же хорошо, что не видит развороченную спину. Только чувствует промокший насквозь подол. Тошнотворный запах.

— Нет, — прошептала она и положила руку на мою грудь, как раз там, где я и представил рану. — Нет, нет, нет и нет. Это невыносимо понимать, что уже ничего не исправить. Что уже никогда не будет как раньше. Что эти листья облетят. Кровь впитается в землю. Настанет завтра. Но его там уже не будет. Никогда уже не будет. Что эти губы не разомкнуться, чтобы её поцеловать. Эти руки никогда не сожмут её в своих объятиях. Он больше не улыбнётся, не откроет глаза, не вздохнёт. И никогда не назовёт своей женой. Никогда не родятся их дети. Никогда не исполнятся мечты. Никогда, — её голос сорвался. Я неверной рукой коснулся её лица и почувствовал побежавшие по щекам слёзы. — Нет ничего страшнее этого слова. И этого момента, после которого у них уже ничего не будет.