Книга Убежище, страница 21 – Эдит Уортон

— О, я нахваталась верхов, как положено, — беспечно сказала мисс Верни. — Мне кажется, что я знаю, почему мне нравятся его работы; но, конечно, я вижу в них больше, когда кто-нибудь вроде мистера Дэрроу мне объясняет, чем они замечательны.

— Мистер Дэрроу так сказал? — воскликнула мать, забывая о своей цели в приливе материнской радости.

— Он больше ни о чем другом и не говорил; это, кажется, единственный предмет, возбуждающий его красноречие. Похоже, он сильнее жаждет победы мистера Пейтона, чем своей собственной.

— Он очень хороший друг, — согласилась миссис Пейтон.

Ее поразило, как ловко девушка вернула разговор к той особенной теме, которая только и интересовала мать. Мисс Верни не снисходила до напускной стыдливости.

— Он уверен, что мистер Пейтон в самом деле победит, — продолжала девушка. — Было очень увлекательно слушать его доводы. Мистер Дэрроу чрезвычайно интересный человек. Должно быть, дружба с ним — сильнейший стимул.

Миссис Пейтон поколебалась и ответила:

— Их дружба восхитительна; но мне кажется, что мой сын не нуждается в стимулах. Он почти чрезмерно честолюбив.

Мисс Верни подняла на нее ясные глаза:

— Разве можно быть честолюбивым сверх меры? Стремление ввысь — это так прекрасно! Как чудесно, мне кажется, быть мужчиной, проламывать препятствия, пролагая путь прямо к цели. К сожалению, мне не очень милы люди, которые смотрят на успех свысока. Мне нравятся браки умыканием!

Она поднялась, издав неопределенный смешок, и встала, раскрасневшись и блестя глазами, над миссис Пейтон, которая продолжала серьезно смотреть на нее.

— Что вы называете успехом? — спросила старшая собеседница. — Это слово означает очень разное для разных людей.

— О да, я знаю, внутреннее удовлетворение и все такое. Но, боюсь, мне нравится другой вид успеха: с барабанами, венками и приветственными криками толпы. Например, на месте мистера Пейтона я бы скорее захотела выиграть конкурс, чем… чем смотреть на дело с бесстрастием мистера Дэрроу.

Миссис Пейтон улыбнулась.

— Надеюсь, вы ему об этом не скажете, — заметила она полушутя, полусерьезно. — Дик и без того перевозбужден; а он так легко подпадает под влияние любого человека, которого… чье мнение ценит.

Она осеклась, услышав собственные слова: ее странно потрясло то, что они оказались эхом слов, сказанных однажды матерью другого мужчины ей самой. Мисс Верни, кажется, не отнесла эту реплику на собственный счет, ибо продолжала смотреть на миссис Пейтон все так же отстраненно-сочувствующе.

— Но мы же не можем не быть заинтересованы! — объявила она.

— Очень любезно с вашей стороны; но мне бы хотелось, чтобы вы все помогли ему понять: этот конкурс в конечном итоге очень мало значит по сравнению с другими вещами — например, его здоровьем, его душевным покоем. У него ужасно измученный вид.

Мисс Верни оглянулась через плечо на Дика, который как раз вернулся в комнату вместе с Дэрроу.

— Вы думаете? — спросила она. — Мне кажется, измученный вид скорее у его друга.

Миссис Пейтон удивленно взглянула туда, куда смотрела девушка. Раньше мать была слишком занята собственными мыслями, чтобы обратить внимание на Дэрроу: лицо грубой лепки всегда было тускло-бледным, и медленно движущиеся серые глаза не освещали его, кроме как в редкие минуты душевного подъема. Но теперь черты лица запали, как у посмертной маски, и на нем жила лишь улыбка, обращенная к Дику; это зрелище пронзило состраданием сердце миссис Пейтон. Бедный Дэрроу! Он и впрямь выглядит совершенно изможденным: явно нуждается в заботе, ласке и хорошем питании. Никто не знал точно, как живет Дэрроу. По словам Дика, комнаты друга не отапливались и плохо прибирались, но Дэрроу не съезжал оттуда, поскольку квартирная хозяйка, которую он выручил из какой-то финансовой передряги, не смогла бы найти других жильцов. Он не состоял ни в одном клубе и потому сам ходил раздобывать пропитание, с загадочной твердостью отвергая настойчивое гостеприимство друзей. Ясно было, что он чрезвычайно беден, и Дик пришел к заключению, что Дэрроу отправляет все заработанное тетке в родную деревню; но Дэрроу хранил такое прочное молчание о своих денежных делах, что казалось — вне работы у него нет никакой другой жизни.